Сегодня и вчера

12 декабря 1801 г., в день рождения императора, обнародован был еще более важный указ, предоставлявший лицам всех свободных состояний приобретать вне городов в собственность недвижимые имущества без крестьян; этим правом могли воспользоваться купцы, мещане, казенные крестьяне. Закон 12 декабря разрушил вековую землевладельческую монополию дворянства, которое одно дотоле пользовалось правом приобретать землю в личную собственность. Ободренные этим первым начинанием, некоторые свободомыслящие помещики возымели желание, вступая в соглашение со своими крепостными крестьянами, освобождать их на волю целыми селениями. Доселе не существовало закона о таком массовом освобождении крестьян. Так, воронежский помещик Петрово-Соловово заключил сделку с 5001 душой своих крестьян, предоставив им в собственность земли, которые они обрабатывали, с условием выплатить ему в 19 лет 1 1/2 млн руб. Сын екатерининского фельдмаршала граф Сергей Румянцев задумал отпустить на волю 199 душ своих крестьян с землей по добровольному соглашению с ними, но при этом он представил правительству проект общего закона о сделках помещиков с крепостными крестьянами. Правительство приняло этот проект

Если рассмотреть и добросовестно исследовать громадное число трудов по Русско-Турецкой кампании 1877—1878 годом, то едва ли можно было бы признать, что эта освободительная война явилась следствием именно тех причин, в определении которых большинство авторов этой эпопеи расходятся между собой. Как ни разноречивы их указания на причины войны, тем не менее три главных направления, вокруг коих более или менее группируются все остальные взгляды по данному вопросу, определяются достаточно отчетливо. «Сама Россия... как один человек откликнулась на вопли несчастных единоверцев и единоплеменников, все еще продолжавших томиться под гнетом турок», — ибо до низов народного сознания эти причины не могли проникнуть в ближайший промежуток времени, измеряемый не десятками лет, а сотнями; следовательно действительные исторические причины, поднявшие весь народ на борьбу с неверными, скрываются в глубине веков, в далёком прошлом России.

Географическое общество Императорское русское — учреждено 6 августа 1845 г.; основание его находится в ближайшей связи с путешествием А. Ф. Миддендорфа на Таймырский полуостров и в Приамурский край (в начале 1840-х гг.), но потребность в нем чувствовалась еще с 1820-х гг., когда началось деятельное изучение России и ее отдаленных окраин. Главным деятелем по устройству общества был адмирал Ф. П. Литке; в научной постановке дела особенно живое участие принимали академики К. М. Бэр, В. Я. Струве и Г. П. Гельмерсен. Эти лица вместе с другими ревнителями географии сделали первые шаги к осуществлению мысли о создании Географического общества, временной устав которого был высочайше утвержден 6 августа 1845 г., и вместе с тем последовало соизволение на принятие великим князем Константином Николаевичем звания председателя. По смерти его 19 февраля 1892 г. последовало новое высочайшее соизволение на принятие звания председателя великим князем Николаем Михаиловичем. 28 декабря 1849 г. Р. Г. О. наименовано Императорским.

В России существуют только четыре Лавры, из коих три напоминают собою три великие периода Государства нашего, как Великого Княжения, Царства и Империи. Но четвертую знают не все, и потому мы сочли не излишним познакомиить с нею наших читателей. Она возникла в крае отторженном Литвой от России, возникла во время гонений на Православие; она напоминает собою не блестящие эпохи Отечества, но время испытания, мужественно претерпенного сынами его под чуждой властью; она свидетельствует о их тогдашней верности к Церкви Православной. Почаевская Успенская Лавра находится в Губернии Волынской, в местечке Почаеве, в 20 верстах от Кременца, на самой границе Галиции. Прилагая к сей книжке Журнала изображение ее великолепных зданий, мы думаем, что для Читателей наших приятно будет найти здесь и известия о древности и достопамятностях этой обители… О Стопе Божией Матери сохранилось следующее народное предание. До основания Анной Гойской монастыря, когда иноки Почаевские жили еще в пещерах, один из сих монахов, взошедши на вершину горы, увидел Пресвятую Деву Марию стоящей на скале, в виде огненном. В то же самое время, это же явление Божией Матери и пред нею стоявшего монаха видел и житель села Почаева, Иоанн Босый, пасший неподалеку от горы стадо овец…

С общим единодушием Латыш принимает возвращение Русификации, отказавшись и от Немецкой культуры, и от Польских привилегий и свобод, разрушавших его исторически быт и национальность: а почему вся Рыцарская мистификация и Полонизация оказываются пустым вымыслом, чуждым в быте нашей страны. Для падавшей пропаганды было чувствительно не столько оружие Русских вождей, сколько их административные меры, которыми они воскрешали в нашей стране основы древней Русской культуры. С затаенною радостью страна встречала вступление в нее Иоанна Грозного, приветствуя его как Исполина, как давно желанного своего Освободителя. В то время, как Немецкие хроникеры не сумеют приискать слов, чтобы очернить без всякой причины и повода незабвенную память нашего Великого Государя, народ нашей страны слагает дивные легенды о Нем, окружая имя Его ореолом величия, приписывая ему исполинские подвиги. Воспоминание о Нем в народе граничит с благоговением к Его личности. В то время как в течение почти 4-х векового своего у нас существования, ни один из рыцарей не оставил в народе воспоминания не только о своих подвигах, но даже ни об одном своем рыцарском имени, этот же народ хранит воспоминание едва ли не о каждом месте битвы Иоанна Грозного, так что, по истечении четырех веков, можно безошибочно восстановить, по памяти народа, путь Грозного Царя по нашей стране.

Земля, высочайше дарованная черноморскому войску и занятая им, как выше сказано, отделяется рекою Кубанью от разноплеменных народов, известных под именем черкес, которые, состоя в подданстве турецкой империи, жили свободно и, не имея никаких положительных законов в своем управлении, подобно диким, склонны к хищничеству и разбоям. Соседство такого народа было тягостно для черноморцев, еще не устроившихся на новом своем поселении. Недостаток во всех житейских потребностях, с одной стороны, и опасность соседства с хищниками, с другой, препятствовали черноморцам с успехом заниматься внутренним благоустройством. Первоначально должно было радеть о укреплении границы по Кубани, нужно было помышлять о защите семейств своих,— и войсковое правительство деятельно, неутомимо заботилось о том. Черкесы внимательно наблюдали за всеми действиями, видели все меры против них предпринимаемые и, как бы боясь сих новых мужественных пришельцев, начали укрываться в леса и горы

Императрица Анна скончалась; присягают внуку ее, императору Иоанну III Антоновичу; но император новорожденный младенец, кто же будет управлять? В сенатской типографии печатают устав о регентстве: покойная государыня распорядилась, будет регент. Этот акт был напечатан 18 октября; на другой день, 19 числа, печатают указ императора Иоанна III: «По указу его императорского величества, будучи в собрании, Кабинет, Синод, Сенат обще с генералами-фельдмаршалами и прочим генералитетом по довольном рассуждении согласно определили и утвердили: его высококняжескую светлость от сего времени во всяких письмах титуловать по сему: его высочество, регент Российской империи герцог курляндский, лифляндский и семигальский». И только через четыре дня вышел указ императора титуловать высочеством «вселюбезнейшего его государя отца принца Антона Ульриха». Заметили странность в распоряжении о наследстве: в случае бездетной смерти императора Иоанна ему должны были наследовать родные братья его от того же брака Анны Леопольдовны с принцем Антоном. Это распоряжение имело такой смысл, что если бы принц Антон и все сыновья его умерли или если бы Анна Леопольдовна развелась с принцем Антоном и вышла замуж за другого, то дети ее от второго брака лишались права на престол, следовательно, это право делалось принадлежностью не внука царя Иоанна Алексеевича, но принца Антона Брауншвейгского.

Войска авангарда — гласил приказ — вам выпала почетная и славная доля, во главе наших победоносных войск спуститься со снежных высот Балканских, чтобы поразить врага в его неприступном убежище. Наш Царь, вся Россия, весь свет следят за вашими подвигами в борьбе с суровой природой и врагом, который укрылся на недоступных кручах, не смея померяться с вами силами в открытом поле. Пойдем же смело и бодро вперед! Еще одно усилие — и, Божией помощью, последняя грозная преграда, под которой укрылся неприятель, останется за нами. Я уверен, что ни стужа, ни метель, ни высокие горы, а тем более неприятель, уже битый ваш не один раз, ничто вас не остановить. Итак, на радость Царя, России и за Христову веру, бодро вперед!» Читать дальше...

Печальные факты происходили в 1860 и 1801 годах в губерниях Саратовской, Пензенской и Тамбовской. — Слухи об освобождении крестьян проникли в народ и породили между ними массу ложных толков и сплетен, которые потом привели к открытому неповиновению своим помещиками властям. Беспорядки в особенности усилились после издания манифеста 19-го Февраля 1861 года. Нашлись злонамеренные лица, которые специально занимались тем, что поддерживали и распространяли в нашем народе разные бредни. На долю Тарутинского и Казанского пех. полков выпало применение военной силы для водворения порядка. В апреле и в мае месяцах, в самую весеннюю распутицу, ротам полка пришлось сделать много передвижений пешком и на обывательских подводах по разным деревням.

В 1700 году он приехал в Россию и, поскольку на молодого Петра I произвели большое впечатление рекомендации, данные де Крои различными европейскими дворами, он принял его на службу сразу с чином фельдмаршала и назначил главнокомандующим русской армией под Нарвой. Неожиданная атака шведов вызвала паническое отступление русских войск. Увидев, как русские дивизии одна за другой обращаются в бегство, Крои, как сообщали очевидцы, в сердцах воскликнул: «Пусть сам черт командует такими солдатами!» и сдался в плен Крои скончался в Ревеле 20 января 1702 года, на 52-м году от рождения, в бедности, обремененный значительными долгами. Утверждают, будто бы заимодавцы не позволили предать тело его земле. Останки его доселе хранятся в лютеранской церкви Св. Николая на катафалке, покрытом (1819 г.) стеклянным капселем: черты лица его явственны; тело высохло, отвердело; на голове сохранился большой парик с длинными волосами; на теле часть рубахи; на руках перчатки; на ногах шелковые чулки, несколько уцелевшие. Черный бархатный плащ, испортившийся от времени, накрыт другим одинакового достоинства.

«Аноним» [В. Жаботинский] сообщает из Одессы: «…Во многих домах, в культурно обставленных квартирах и в самых бедных конурах рабочего люда эта весть «ударила по сердцам с неведомою силою». Как крепки были товарищеские рукопожатия, каким огнем светились глаза на сияющих лицах! Отсутствие в первой телеграмме обычного в таких случаях добавления о задержании кого-либо на месте катастрофы и о других жертвах оставляло еще некоторую надежду, что поплатился только один ненавистный министр. Не говоря уже о социалистах-революционерах, даже их непримиримые противники, социал-демократы, не скрывали своего удовольствия. Да и как его скрыть, видя вокруг такие же довольные лица. В одном месте мне пришлось даже услышать от вполне зрелой и убежденной социал-демократки такую фразу: «Даже завидно, что им досталась честь свалить такого медведя». И это не было только шуткой, так как дальше развита была мысль, что за все террористические времена на Руси не пало при таких условиях ни одного лица в одинаковой мере и сильного, и ненавидимого всем русским обществом».

Извещая Государя, что 14-го Ноября заложен корабль, Полуехтов доносил: «конатных и бичевных мастеров Коломенскаго епископа села Городища крестьян без указу великаго государя взять не смеют, а из воли те мастеры не подряжаютца, и опричь тех мастеров на Коломне нет; паруснаго мастера нет; надобно на карабле вырезать каруна (корону), и что де на той каруне вырезать и кому резать? а Немцы которые карабль делают, резать той каруны не умеют; да надобно на карабль и на яхту с семьсот векшей деревянных, а мастер де тех векшей живет на Протве; Марселис прислал железа только тридцать девять пуд, а под то железо подвод не дал, а в котлах, и в горшках, и в векшах, и в подъемах, и в якорях отказал, посылать под то железо не на чем и якорей ковать (в Дединове) негде: кузницы и горны малые; подъемы надобно скоро, а купить негде.

Желая, чтоб его высочество исполнен был, если можно, равной любви к отечеству, каковую мы к оному сохраняем, поручаем мы оное именно особливому попечению вашему... А как человек любит вещь, когда он знает ее достоинство и дорожит оною, когда видит, что польза его состоит в сохранении оной: то надлежит предпочтительно пред другими науками подать его высочеству совершенное знание об России, показать ему с одной стороны из дел прошедших и нынешних, особливо родителя нашего времен, изящные качества Российского народа, неустрашимое его мужество в войне, непоколебимую его верность и усердие к отечеству, а с другой стороны плодородие и почти во всем изобилие пространных Российских земель, и, наконец, надежные отечества нашего достатки и сокровища, кои оно в недрах своих сохраняет, так что нет нужды думать о награждении каких-либо недостатков постороннею помощью, а толь меньше вымышленными человеческою хитростью способами, но когда только употреблен будет небольшой труд и прилежание, то сверх того продовольствования можно еще избытками помогать другим народами.

Четыре года я не видел Петрограда. Но теперь странное и тягостное чувство вызывала столица... начиная с разгромленной гостиницы «Астория», где я остановился, и где в вестибюле дежурил караул грубых и распущенных гвардейских матросов; улицы — такие же суетливые, но грязные и переполненные новыми господами положения, в защитных шинелях, — далекими от боевой страды, углубляющими и спасающими революцию. От кого?.. Я много читал раньше о том восторженном настроении, которое, якобы, царило в Петрограде, и не нашел его. Нигде. Министры и правители, с бледными лицами, вялыми движениями, измученные бессонными ночами и бесконечными речами в заседаниях, советах, комитетах, делегациях, представителям, толпе... Искусственный подъем, бодрящая, взвинчивающая настроение, опостылевшая, вероятно, самому себе фраза, и... тревога, глубокая тревога в сердце. И никакой практической работы. Министры по существу не имели ни времени, ни возможности хоть несколько сосредоточиться и заняться текущими делами своих ведомств; и заведенная бюрократическая машина, скрипя и хромая, продолжала кое-как работать старыми частями и с новым приводом...

С приближением к Царыцину, является странная игра оптики: сквозь зеленую сетку лесов виднеются черные, высокие башни с таковыми же верхами и шпицами по бокам; но чем ближе подъезжаешь к нему, тем мрачнее, суровее и насупленнее кажется оно: крыша дворца-замка, также черная и мрачная, представляется подобною крыше гробницы, окруженной католическими монахами, кармелитами, францисканами или капуцинами, безмолвно недвижно стоящими около нее, в нахлобученных на глаза шапках, с потухшими траурными факелами в руках. Но когда въезжаешь в самые пределы Царицына на расстилающийся, пестреющий цветами и зеленью луг, заменяющий красный двор, когда вступаешь на этот волнистый, самородный бархат — декорация переменяется, являются новые картины: разбросанные там и сям домики, изящно планированные сады в английском вкусе, с широкими густолиственными аллеями.