Статьи

Хомяково дело — дело мировое. Законы мышления и скрижали соборного восточного просвещения Славянофильства Эллин-язычник Аристотель, немец-сектант Гегель и великорусский православный славянин Хомяков, — вот три установителя законов мышления. Первый у подошвы, второй на склоне, третий на вершине горы мысли и слова. О язычестве Аристотеля говорить нечего. О протестанте Гегеле можно сказать, что он христианства держался не твердо. Он не побоялся богохульствовать, когда в 1820 г. сказал: «я готов повторить вслед за Иисусом Христом: я учу истине, я есмь сама Истина»... Представитель соборной православной мысли Славяно-Эллинского просвещения Божьего Слова, Хомяков, был необычайной скромности. Он свое исполинское по силе мысли соборное учение назвал лишь намеком. Тем не менее, Хомяково дело — дело мировое… Хомяков, гонимый и осмеянный за свою пламенную любовь к своему родному племени, довел вдохновленную своею мудростью глубину мысли до вершины горы разумно духовного законодательства, и на этой вершине водрузил скрижали соборного восточного просвещения Славянофильства. Свет Хомякова учения есть свет учения Святого Православия. Читать дальше...

Московские люди, жившие в условиях, в которых созревала Смута, чувствовали ее приближение. Без привычки к свободному и простому изложению наблюдений и впечатлений, они в своих писаниях оставили нам не ясно выраженные опасения и предчувствия бед, но намеки, смутные и тревожные, смысл которых, однако, остается вне сомнений. Из памятников письменности того времени всех яснее говорит о грядущих бедствиях известная «беседа Валаамских чудотворцев», составленная во второй половине XVI века, в те годы, когда уже стал ясен разброд населения и упадок хозяйств в центральных и западных местностях государства. Обращая наблюдаемые в действительности факты в пророческое предсказание чудотворцев, «беседа» говорить, что «при последнем времени» запустеют волости и села «никим гоними», «люди начнут всяко убывати, и земля начнет пространнее быти, а людей будет менши, и тем досталным людям будет на пространной земли жити негде». Это, разумеется, не предсказание; предсказание начинается там, где автор говорить, что «царие на своих степенех царских не возмогут держатися и почасту пременятися начнут».

Монастырский Приказ три раза открывался и три раза закрывался; переходил из одного ведомства в другое: бывал и административно-церковным учреждением, и государственным; являлся и высшею инстанциею в делах, ему подведомственных, и среднею; то имел значение, силу, власть и права высшего самостоятельного государственного учреждения, центрального по своему ведомству для всей России, то подчиненно соединялся с другими учреждениями, от которых единственно и полу-чал свое значение и без которых не имел никакой силы; то стоял выше нескольких приказов, ему подчиненных (каковы: Богаделенный, патриаршие Дворцовый и Казенный), то становился с некоторыми из них наравне.— Круг его деятельности разнообразился в разные времена - но всегда был очень обширный по географическому пространству и по количеству лиц, ему подведомственных. По предметам своего ведомства Монастырский Приказ был и судебным учреждением, и административным, и финансовым, и даже специально назначался для реформаторской деятельности в отношении к некоторым сторонам русской Церкви; но ни в один период своего существования он не был исключительно посвящен какому либо одному роду дел—судебных, административных и т. п. Он всегда сосредоточивал в себе разнообразие предметов по отношению к известным классам русского народа.

В Сургут воеводам господам Федору Васильевичи) Волынскому да Ивану Володимеровичю Благова... И в Сургутцкой бы уезд к тотаром и к остяком от себя отписати, чтоб они, памятуя свою веру и шерсть, были с нами вместе и против бы Полских и Литовских людей и тово вора, которой называетца царевичем Дмитреем, стояли с нами за одно, чтоб Мо(сков)ским государьством не завладели и нашие-б крестьянские веры не разорили и жены и дети в латынской вере не были. А целовати бы вам крест, как мы все Моско(вско)го государьства меж себя крест целовали, а по которой мы записи крест целовали, и с той записи, списав, послали к вам список. И вы-б, господине, целовав крест, всякие люди, а татар привели к шерти, укрепя всяких людей в соединенье за православную крестьянскую веру к Московскому государству, прислали к Москве изо всех чинов, выбрав по человеку, и к нам отписали и жити-б, господине, вам от воров бережно.

Фридрих II однажды вечером, удалившись от своей свиты, сбился с дороги и не знал, куда ему ехать, чтоб найти свою армию. Он был один в неизвестной ему местности и, быть может, даже среди неприятелей… Нет, он был не один — возле него была его верная собачка, и она-то помогла ему избегнуть несчастья. Отыскивая дорогу, король доехал до реки Прегель и сильно встревожился: по его расчету в этой местности должны были бродить многочисленные отряды польских казаков. Опасность была велика!.. Он мог ежеминутно попасть в плен, лишиться не только свободы, но и плодов своих блистательных побед. Король был сильно взволнован, он осторожно подвигался вперед, всматриваясь в каждый куст, в каждое деревце… Вдруг Биш бросается на грудь лошади с глухим ворчаньем и как бы говорит: «Остановись! Ни шагу дальше!». Нельзя было терять ни минуты. Король бьет хлыстом своего коня, и тот мчится во всю мочь. Фридрих Великий прячется под мостом…

Бой после перемирия Бой кипел на всем фронте при ярко восходящем солнце на безоблачном небе; позиция была наша; защитники Столовой горы, которые остались в живых, бежали. Картина обычная: трупы, стоны раненых, полковой доктор Решетов и его фельдшера -- руки по локоть в крови... Между убитыми и ранеными было много арабистанцев, этого лучшего войска у турок. Рослые красавцы в своих белых плащах с широкими коричневыми полосами. Мы накинули такие плащи на наше промокшее платье и согревались в них. Впоследствии я этот самый плащ привез в Россию, подарил Далматову, и он в нем играл в Пензе Отелло и Мурзука. Читать дальше...

По мнению г. Соловьева, страдание состоит в зависимости нашей воли от внешнего, чуждого ей бытия, в том, что эта воля не имеет сама в себе условий своего удовлетворения. Отсюда он выводит, что источник страдания заключается в гетерономии, или чужезаконности воли, а потому высшая цель нормальной практической деятельности состоит в освобождении мировой воли, то есть, воли всех существ, от власти этого чуждого ей бытия. Таким образом, сущность нравственности, заключает г. Соловьев, определяется автономией, или самозаконностью воли, и задача этики состоит в определении условий этой самозаконности. Но эта задача лежит за пределами всякого опыта, ибо мы опытом познаем только волю, связанную чуждым ей бытием и проявляющуюся по законам внешней для нее необходимости, то есть волю гетерономичную. И так, мы неожиданно, говорит г. Соловьев, перешли в сферу моральных идей Канта. Последний результат эмпирической этики переходит в требование этики чисто разумной, или формальной. Действительно неожиданно!

«…Да в полевые стороны от башни острога по обе стороны дороги, к лесному завалу, восемьдесят три сажени, а от того острогу надолб тройных до лесного завалу по осми сажен; да передо рвом с Польскою сторону надолоб двойных, столбы дубовые, по обе стороны дороги, до завалу по пятидесяти сажен косых на сторону; а промеж надолоб на дороге опускная колода дубовая. А от проезжей башни с Польской стороны до первых створных ворот, вдоль по дороге, по обе стороны дороги, надолоб двойных по девяти сажен на сторону; да меж теми воротами и города и меж длинными надолбами, ворота опускные, первые от города верен дубовые. А от тех ворот отметных надолоб, по обе стороны дороги, до лесного завалу восемьдесят сажень; а от тех ворот другие ворота опускные, вереи дубовые. А от тех ворот надолбы двойные, вереи дубовые, по обе стороны, до лесного завалу девяносто два сажени; да перед теми воротами колода дубовая опускная. А от тех ворот колода опускная дубовая ж; а от опускной колоды отметных надолоб; по обе стороны дороги к лесному завалу семьдесят сажен. А от той колоды ворота опускные, вереи дубовые; а от тех ворот отметных надолоб, по обе стороны дороги, к лесному завалу семьдесят три сажени; да у тех же ворот колода опускная дубовая. А от тех ворот сделана колода ж дубовая опускная…»

Русское войско двинулось к устью Непрядвы. Около 9-ти часов утра русские увидели Мамаево полчище, сходившее с холма: оно двигалось, как туча, стенами; задние воины клали копья на плеча передним,— а копья у них были устроены так, что у задних были длиннее, а у передних короче. Одежда у татар была темного цвета: они казались в ней мрачными и унылыми. Наши же войска, напротив, отличались нарядностью и производили приятное впечатление. Множество знамен колыхались от тихого ветра, как облака; светились образа на знаменах, блестели и доспехи ратников, словно утренняя заря в ясное время. Так сходились русские силы с татарскими с противоположных возвышений. Мамай стал с своими князьями на возвышении, чтобы наблюдать оттуда за ходом битвы. Враждебные полчища, сойдясь на близкое расстояние одно от другого, измеряли друг друга пытливым взглядом. Вдруг из татарского войска выезжает богатырь (по имени Телебей), хвалится своею силою и храбростью и вызываешь достойного и способного из русских померяться с ним.

Место это напоминает славную победу Петра I (взятие шведских кораблей) и основание самого Петербурга, в ознаменование чего великий преобразователь России и воздвиг этот дворец в 1711 году для Екатерины I, назвав его Екатерингофом. В последние дни своего царствования временно поселялась в нем Елизавета Петровна, которой особенно нравились здешние цветники; но с кончиною императрицы дворец был оставлен. При Александре I граф Милорадович, бывший тогда петербургским генерал-губернатором, полюбил Екатерингоф как место отдохновения после трудов боевой и административной службы. Он исправил дворец, развел в окрестностях парки, построил воксал и беседки с превосходными видами на Неву, и вообще не щадил денег чтобы сделать эту местность любимым гуляньем для обитателей прилегающих частей города. Гулянье первого мая привлекает в Екатерингоф многочисленную публику. Зрелище этого народного праздника оживлено и блестяще; бесчисленные ряды экипажей тянутся по аллеям парка; на лужайках, по газону куртин, рабочий люд забавляется разными играми; там и сям гремят военные оркестры; наконец толпы гуляющих снуют во всех направлениях по тропинкам парка, окруженного множеством изящных дач.

В то самое время, как стрелец готов уже был поразить государя, держа его одною рукою за плечо, а в другой нож пред грудью, один из мятежников в церкви закричал ему страшным голосом: «Постой брат! Не здесь пред алтарем. Подожди, покамест выйдет из церкви. Он от нас не уйдет». Между тем, и почти в ту же самую минуту, прочие стрельцы увидели, недалеко от церкви, во весь опор скачущую конницу царскую... В смятении все разбежались и молодой царь чудесным образом невредим возвратился опять к своим. По прошествии уже более 20 лет после сего приключения, когда все бывшие возмущения давно уже укрощены, стрельцы истреблены, и не осталось из них ни единого, государство наслаж-далось покоем, и царь занимался обучением своего войска и заведением флота. Однажды учил он в Петербурге, на адмиралтейской стороне, несколько сот новоприведенных матросов; рассматривая их в строю с великим вниманием, государь вдруг взглянул на одного из матросов и так ужаснулся, что отскочил на несколько шагов, и в ту самую минуту велел его схватить. Матрос пал на землю, крича: «Повинен смерти; помилуй, государь, помилуй!»... Читать дальше...

Река, именем Горбица, которая впадает, идучи вниз, в реку Шилку с левой стороны, близь реки Черной, рубеж между обоими Государствы постановить, такожде от вершины тоя реки каменными горами, которыя начинаются от той вершины реки и по самых тех гор вершинам, даже до моря протягненных, обоих Государств державу тако разделить, яко всем рекам малым или великим, которыя с полудневныя стороны с их гор впадают в реку Амур, быти под владением Хинскаго Государства, такожде всем рекам, которыя с другия стороны тех гор идут, тем быти под державою Царскаго Величества Российскаго Государства; прочия ж реки, которыя лежат в средине меж рекою Удью под Российскаго Государства владением и меж ограниченными горами, которыя содержатся близь Амура владения Хинскаго Государства и впадают в море, и всякия земли посреди сущия меж тою вышепомямутою рекою Удью и меж горами, которыя до границы надлежат, неограничены ныне да пребывают, понеже на оныя земли заграничение великие и полномочные послы, неимеюще указу Царскаго Величества, отлагают неограниченье до инаго благополучнаго времени, в котором при возвращении с обеих сторон послов Царское Величество изволит и Богдыханово Высочество похочет о том обослатися послы или посланники любительными пересылки

Императрица Елизавета Петровна при основании корпуса пожаловала ему герб: на красном поле шпага, эфесом вниз, подложенная рулем и гродштоком. Император Николай Павлович несколько видоизменил герб корпуса, а именно: прежний герб был помещен на груди двуглавого орла, который распростер горизонтально свои крылья, орел подложен двумя якорями, за которые и держится двумя лапами. Вокруг щита положена лента, пожалованная на знамя корпуса в 1838 году. Подлинный рисунок этого герба, за подписью кн. Меншикова, начальника главного морского штаба Его Императорского Величества, находится теперь в гидрографическом департаменте морского министерства, в «альбоме флагов», копия с него помещена была тогда же в собрании морских узаконений. Отмены или изменения вида этого герба не бывало, а потому он бесспорно должен сохранить свой вид, данный Императором Николаем Павловичем, столь любившим флот и рассадник его Морской кадетский корпус