Для темы русско-украинских отношений важно, что восстание 1625 г. сопровождалось такими событиями, когда, как справедливо отметил классик украинской историографии М.С. Грушевский, была предложена «перша пропозицiя переходу Украiни пiд царьску зверхнiсть — iнтересна, як перша рекогносцiровка пiзнiше довершеного перевороту»1. Такое предложение исходило от собравшегося в Киеве православного духовенства и его главы — митрополита Иова Борецкого. Нараставший конфликт между властями Речи Посполитой и казачеством грозил и этому духовенству серьезной опасностью. Как известно, восстановление православной иерархии в Киевской митрополии в 1620–1621 гг. произошло при активной поддержке казачества и вопреки желанию властей Польско-Литовского государства. Уже в марте 1621 г. последовали распоряжения об аресте новых православных иерархов. Они подлежали аресту, как посвященные в сан агентом османов — иерусалимским патриархом, чтобы во время войны между Речью Посполитой и Османской империей вызывать в стране волнения, как шпионы и нарушители порядка2. В таких условиях православные митрополит и епископы вынуждены были находиться в Киеве, по выражению Иова Борецкого, «криющись под криле христолюбивого воинства черкаских молодцов»3, то есть казаков. Понятно, какими опасностями грозил для этого круга лиц поход польской армии на Украину. Серьезность положения стала ясной, когда сейм 1623 г. принял свои решения и когда казаки заявили, что этим решениям не подчинятся. В это время в Киеве побывал архимандрит Варлаам из Стародуба. Здесь он встречался с Иовом Борецким. Как Варлаам сообщал в Москву, митрополит говорил ему, что, если казаки «не осилеют ляхов», они пойдут служить царю «и я, де, их не остану»4.
В дальнейшем в Киеве попытались избежать создания такой критической ситуации. Во второй половине 1624 г. в Киеве было принято важное решение обратиться за помощью и поддержкой к русскому правительству, не дожидаясь начала карательной акции властей. Посольство во главе с одним из новопоставленных иерархов — епископом Луцким Исаакием Борисковичем направилось из Киева в Москву в августе 1624 г.5 4 января 1625 г. царь Михаил Федорович принял Исаакия, который поднес ему часть находившихся в Киеве мощей святой Варвары6. На приеме епископ передал царю грамоту Иова Борецкого. В грамоте глава Киевской митрополии обращался к Михаилу Федоровичу, как «многодержавному царю… своему премилостивому владыце и благодетелю»7. Тем самым он ясно давал понять, что своим настоящим государем он считает царя, а не главу Речи Посполитой короля Сигизмунда. В грамоте говорилось о тяжелом положении православных епископов, которых «от престол, от мест и от обителей наших изгнаша», и о том, что власти Речи Посполитой «меч на православных обостриша». Чего же хотел при таком положении дел Иов Борецкий от царя? Говоря о восточных славянах — жителях Речи Посполитой, как «единоутробных» того же «российского племени», что и царь, он просил, чтобы русский монарх помог православному духовенству и этим «юнейшим ти братьям» — «щедротами ти милостию и промыслом о свободе обою»8, то есть и духовных лиц и восточнославянских жителей Польско-Литовского государства. Представление об этническом родстве всех восточных славян, как единого «российского племени» «родом плоти и родом духа», выражено в послании Борецкого очень определенно, но этого нельзя сказать о высказанных в нем пожеланиях. Их содержание помогла бы раскрыть запись переговоров епископа Исаакия в Москве.
Такие переговоры действительно имели место. С епископом беседовали глава Посольского приказа думный дьяк И.Т. Грамотин и двоюродный брат царя и глава правительства князь И.Б. Черкасский9, что указывает на важность обсуждавшихся вопросов. В описи архива Посольского приказа 1626 г. отмечена «Выписка, что говорить речь Исаию епископу луцкому, как будет у боярина у князя Ивана Борисовича Черкаского да у дьяка Ивана Грамотина», написанная собственноручно главой Посольского приказа10. Текст этот сохранился лишь в заключительной части и содержит ответ на сделанные предложения. Наблюдения над текстом этого ответа позволяют в известной мере судить о их содержании. Так, в ответе упоминалась просьба епископа, «если поляки наступят вскоре» и «митрополит и епископы и Войско Запорожское … поедут на государское имя, и государь бы их пожаловал, отринуть не велел»11. Появление такой просьбы в сложившемся положении вполне понятно и не нуждается в комментариях. Но это были предложения на крайний случай. Обращают на себя внимание приведенные в ответе слова епископа, что «казаков столко не будет, что им стоять против поляков собою без помочи»12. О такой «помощи», то есть о выступлении русской власти в поддержку казаков в их войне с Речью Посполитой, епископ, очевидно, и просил. Это и был бы с русской стороны «промысл о свободе», то есть освобождении от чужой, «польской» власти. На эти предложения русское правительство, как известно, не дало положительного ответа.
Если просьба о предоставлении убежища была удовлетворена, то относительно просьбы о военном вмешательстве в ответе говорилось: «ныне царскому величеству того дела всчати нельзе, потому, что у вас еще о том укрепленья нет»13. Смысл этого высказывания понятен. Предлагая оказать помощь казачеству в его войне с властями Речи Посполитой, киевский посол не представил каких-либо документов, которые бы исходили от казачества и содержали его просьбы о помощи. К тому же, как выяснили у епископа его собеседники, «Войско Запорожское идет на весну на турского морем»14. Кого бы тогда могло поддержать пришедшее на Украину русское войско? Вместе с тем на этом переговоры не заканчивались. В ответе указывалось: «А нечто впредь вам от поляков в вере будет утесненье, и у вас против них будет соединенье и укрепленье, и вы о том вперед царскому величеству и святейшему патриарху ведомо учините»15. Исаакий со своей стороны в ответ заверял, «что у них та мысль крепка, что они все государской милости ради и под государской рукой быть хотят и о том советовать меж собою будут»16. Представляются справедливыми соображения М.С. Грушевского17, что посольство из Киева должно было подготовить почву для будущих переговоров. В этих условиях само согласие русской стороны обсуждать такую тему было ценным результатом, а для царя и его советников было важно, что с предложением о помощи православным в Речи Посполитой к ним обратился сам киевский митрополит. 28 мая 1625 г. в Путивль прибыли новые посланцы киевского митрополита Василий Полочанин и Данило Балакирев, которые привезли с собой «изустной приказ» Иова Борецкого18. Они сообщили, что уже начинается война. Гетман С. Конецпольский идет с войском к Белой Церкви «на казаков запорозских». Они же сказали, что казаки не пошли за море, «а стоят в Крылове»19. Таким образом, казацкое войско находилось на Украине и взаимодействие с ним становилось возможным. Запись их переговоров в Москве не сохранилась, но обсуждались явно важные вопросы, так как 15 июня 1625 г. с простыми гонцами беседовали И.Б. Черкасский и И.Т. Грамотин20. Запись их бесед «носили за Иваном Грамотиным в доклад» к царю и патриарху21.
Результат переговоров неизвестен, но следует отметить, что, судя по отписке путивльских воевод, гонцы привезли с собой только грамоты митрополита к царю, патриарху, боярину И.М. Воротынскому и И.Т. Грамотину22. Никакого коллективного обращения с ними не было. Когда польская армия выступила в поход и начались военные действия, 29 сентября в Киеве собралась казацкая рада, на которой присутствовал русский агент на Украине путивльский сын боярский Григорий Гладкий. Участники рады обратились к митрополиту, спрашивая, «стоять ли им против гетмана». Иов Борецкий советовал сражаться, если хватит сил, а если сил не хватит, то «они б, де, казаки били челом о помочи и писали тебе, государю», — сообщал Г. Гладкий23. Митрополит, таким образом, продолжал следовать избранной им политической линии. Новую попытку добиться русского вмешательства Иов Борецкий предпринял в конце 1625 г. уже по окончании восстания и после заключения Куруковского договора между властями Речи Посполитой и Войском Запорожским. 2 декабря 1625 г. в Путивль приехали посланцы митрополита казак Сава Сафонов Савицкий и священник Филипп из Михайло-Архангельского монастыря, киевской резиденции Борецкого24. Поп Филипп сообщил, что по заключенному договору в казацком войске должно быть всего 6 тысяч человек и многих людей «от козачества отставливают» и эти люди хотят обратиться к царю, чтобы тот «велел им помочь учинить своими государевыми людьми на поляков», а они «городы литовские станут очищать»25. Более важное поручение получил С. Савицкий, который должен был остаться на службе в России. Митрополит через него предлагал выехавшему к этому времени в Россию владимиро-волынскому епископу Иосифу Курцевичу написать «к полковнику казацкому к Олиферу», что бы тот собрал людей, «которых от козачества отставливают», и стал вместе с ними «бити челом государю». Посланец выражал уверенность, что, если царь окажет им помощь, они принесут присягу на верность «и городы литовские станут очищать в твое государево имя»26. Имя Олифера Голуба появилось здесь не случайно.
Избранный в гетманы «чернью» после смерти Сагайдачного, он был одним из главных руководителей восстания 1625 г.27 Он не принял условий Куруковского мира и зимой 1625/26 г. во главе четырехтысячного отряда казаков ушел в Крым28. Предложения Борецкого опирались на хорошее знание настроений в казацкой среде, но уход Олифера Голуба в Крым говорит о том, что осуществлены они не были. Таким образом, в конце 1624-го — в 1625 г. киевская митрополичья кафедра настойчиво добивалась, чтобы русская власть вмешалась в происходившие события, выступив на защиту и казаков и православной церкви. Вместе с тем очевидно, что навстречу этим предложениям в Москве не пошли. Почему? Для ответа на этот вопрос следует рассмотреть, как складывались в это время отношения русского правительства с украинским казачеством и что знали в Москве этого времени о казаках, их действиях и представлениях. После похода казацкого войска во главе с гетманом Петром Сагайдачным на Москву в 1618 г. никаких дружественных отношений между русским правительством и украинским казачеством не было. Правда, в 1620 г. послы Сагайдачного побывали в Москве, но царь их не принял, а пропустившие послов путивльские воеводы получили суровый выговор из Москвы29. Очевидно, понимая это, православные иерархи стремились создать благоприятные условия для возобновления контактов между русской властью и казачеством. В ответе на предложения Исаакия упоминалось челобитье митрополита и епископов простить запорожцам их действия в годы Смуты и «впредь не памятовать». Царь ответил на эту просьбу согласием, «а они б за то царскому величеству служили»30. О таком решении русских политиков Исаакий Борискович, возвращаясь из Москвы в феврале — начале марта 1625 г.31, мог сообщить приехавшим в Путивль в феврале 1625 г. казацким послам32. На этот раз казацкие послы не только добрались до Москвы, но и были приняты царем 7 апреля 1625 г.33 На переговорах, предшествовавших заключению Куруковского мира, представители властей Речи Посполитой требовали выдать им казацких послов в Москву и присланные оттуда царские грамоты, а казаки заявили, что посылали в Москву, чтобы по обычаю получать там жалованье за службу34. Последовавшие затем поездки казацких послов в Россию с пленными татарами за жалованьем говорят о том, что заявление казаков на переговорах соответствовало действительности35. Очевидно, прибывшее в Москву казацкое посольство сумело добиться восстановления отношений существовавших между Войском Запорожским и Россией до Смуты, когда казакам высылалось жалованье за защиту южных границ России от татар. Под влиянием поступавших из Киева предложений в Москве, по-видимому, начинали рассматривать казачество, как силу, которая в будущем могла бы способствовать присоединению восточнославянских земель к Русскому государству. Вероятно, мимо внимания русских политиков не прошло сообщение посланцев из Сечи, что по просьбе митрополита гетман Каленик прислал в Киев двух полковников, которые «переимали» войта Федора Ходыку и других киевских мещан, сторонников унии36. Вместе с тем в Москве не могли не заметить, что в отличие от епископа Исаакия посланцы не сделали никаких резких высказываний относительно порядков в Речи Посполитой. Они рассказывали о приезде в Сечь выступившего против османов крымского царевича Шагин-Гирея, с которым запорожцы договорились «турского земли воевать заодно». По их словам, и королевские посланцы везут в Сечь приказ «нынешние весны идти морем и сухим путем турского земли воевать»37.
Если в Киеве боялись прихода польской армии, то в Сечи явно думали, что перспектива большой войны с Османской империей отодвинет на задний план вопрос о роспуске казацкого войска. За свое участие в военных действиях против османов и татар казаки рассчитывали получить жалованье и из Москвы. Такая война не соответствовала русским внешнеполитическим планам, так как в Москве в то время Османскую империю рассматривали как одного из возможных союзников в борьбе с Речью Посполитой, но здесь учитывали, что установленные связи могут пригодиться, когда начнется военное противостояние и настроения казаков изменятся. Для таких расчетов были определенные основания. Уже в 1621 г. путивльские воеводы сообщали о настроениях в войске, собравшемся для участия в Хотинской войне, о выдвигавшихся в этой среде предложениях «засесть» Киев и другие города и служить с этими «городами» царю38. Располагали в Москве и свидетельствами о реакции казаков на решения сейма 1623 г. о роспуске войска. Казаки, как сообщал архимандрит Варлаам, говорили, обращаясь к королю: «если, де, ты, государь, на нас наступаеш, уступим тебе, пойдем служить московскому государю»39. Действительно, такие настроения снова появились в казацкой среде, когда начались военные действия. Целый ряд относящихся к этому времени свидетельств говорит и о надеждах найти убежище в России, если победят «ляхи», и о возможности перехода под власть царя вместе с «городами»40. Сохранилось даже свидетельство о попытке казаков вступить с этой целью в контакты с русскими властями. В Вязьме был записан рассказ выходца из Речи Посполитой о том, что, когда казацкое войско во главе с Олифером Голубом «стояло на реке на Суле в Наливайковском таборе», оттуда в соседний русский Белгород было отправлено посольство во главе с черкасским полковником Серебряным. По словам выходца, оно должно было сообщить о намерениях казаков «от Полские земли отстать и отъехать к Московскому государству со всем войском»41. К сожалению, отсутствие относящихся к тому времени отписок воевод Белгорода не позволяет ни принять, ни опровергнуть это известие. Зато не вызывает никаких сомнений свидетельство Г. Гладкого о казацкой раде, собравшейся 29 сентября в Киеве, где митрополит, как уже отмечалось выше, предложил казакам просить царя о помощи и перейти под его власть. В истории контактов между Россией и восточнославянскими землями Речи Посполитой это было важное событие. Впервые вопрос о разрыве с Речью Посполитой и переходе под русскую власть официально обсуждался на большом собрании казаков. Как сообщал Г. Гладкий, на раде «запорозкие лутчие люди» выступали за то, чтобы «им договоритца з гетманом», и рада разошлась, не приняв решения. Решение было отложено до соединения собравшегося войска с казаками, идущими на помощь из Сечи42. Рассмотрение всей совокупности свидетельств о настроениях и представлениях казаков накануне и во время восстания позволяет полагать, что рада не приняла решения о переходе на русскую сторону не только из-за сопротивления казацкой верхушки. Хорошо известны свидетельства враждебного отношения казаков к магнатам — представителям власти на украинских землях. В них видели враждебную силу, желавшую превратить казаков в своих подданных, «ляхов», желавшую навязать им свою католическую веру. Им приписывались и более зловещие планы. Так, летом 1625 г. распространился слух, что с польской армией на Украину идет большое количество немцев, которые будут поселены «на козачьих местах», когда «польские люди побьют казаков»43. Однако эта враждебность не распространялась на все Польско-Литовское государство. Даже относительно главы государства — короля Сигизмунда часть казаков считала, что он не имеет отношения к происходящим событиям: войско против казаков нанимали «паны-рада на свои гроши бес королевского ведома»44 . Важное место в сознании казаков занимали представления, что в Речи Посполитой существуют дружественные казачеству силы, с помощью которых оно сможет добиться своих целей. Такие надежды связывались прежде всего с фигурой старшего сына короля Сигизмунда, королевича Владислава. Рассказывали, что он выехал к казакам «в поле», здесь королевич и казаки принесли друг другу присягу, и королевич «хочет ходить с черкасы войною»45. В другом сообщении говорилось, что королевич собрал войско, «а стоит, де, с черкасы в своей русской вере»46. Когда отношения властей с казачеством обострились, казаки возлагали надежды на помощь королевича47 и литовского магната, польного гетмана Великого княжества Литовского К. Радзивилла. Рассказывали, что гетман готов оружием защищать «веру греческого закона» и что у него «ссылка о вере з запороскими черкасы, что им стоять о вере на полских людей вместе»48. Распространялись слухи, что благодаря действию дружественных сил будет созван сейм, где «с Литвою Русь о вере помирятца», и «русские» земли в Речи Посполитой будут отданы в управление королевичу Владиславу49. В 1625 г. Владислав находился в заграничном путешествии, но ходили слухи, что королевич «писал из Цысаревы земли, чтоб черкасы збирались нынешняго лета в Стародуб, а от него ждали вестей»50. Надежды на Владислава не имели под собой объективных оснований, но занимали видное место в сознании казачества не только в это время, но и в более поздние годы. Что касается К. Радзивилла, то литовский магнат–кальвинист был противником религиозной политики короля Сигизмунда III, и православное духовенство Киевской митрополии (в том числе и Иов Борецкий) искало у него помощи и поддержки, но, конечно, он был далек от того, чтобы соединять свои войска с отрядами казаков. Иов Борецкий и люди его круга, как представляется, были свободны от таких иллюзий. О их попытках искать контактов с Владиславом ничего не известно. Контакты с К. Радзивиллом существовали, но они создавали реальное представление и о намерениях, и о возможностях литовского магната, находившегося в конфликте с двором. Отсюда — избранная ими линия поведения во время событий 1625 г. Возможно, были свободны от иллюзий Олифер Голуб и его сторонники, но у основной массы казаков господствовали другие представления. Поэтому во время восстания так и не последовало обращения казацкого войска в Москву. В таких условиях еще не оправившееся от последствий Смуты Русское государство не могло пойти навстречу предложениям киевского духовенства. Лишь когда после победы восстания Хмельницкого казачеству стала ясной тщетность надежд на существование в Речи Посполитой дружественных по отношению к нему сил, обозначился его решительный поворот в сторону сближения с Россией51.
1 Грушевський М.С. Iсторiя Украiни-Руси. Т. VII. Козацькi часи до р. 1625. Киiв; Львiв, 1909. С. 524. 2 См. текст такого распоряжения относительно владимиро-волынского епископа Иосифа Курцевича в кн.: Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 6. Киев, 1883. № CXCVII. 3 См. об этом в грамоте Борецкого царю Михаилу — Воссоединение Украины с Россией (далее — ВУР). Документы и материалы: В 3 т. Т. I (1620–1647 гг.) М., 1954. № 22. С. 47. 4 Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 210. Приказной стол. С. 10. Л. 260. 5 24 августа датирована грамота Борецкого царю (ВУР. Т. 1. С. 48). 6 РГАДА. Ф. 52. Оп. 1. 1624 г. № 10. Л. 23, 29. 7 В другой грамоте, адресованной царю и патриарху Филарету, митрополит обращался к патриарху, как к «господину отцу и пастыру своему» (ВУР. Т. 1. № 23. С. 48). 8 Там же. № 22. С. 47. 9 РГАДА. Ф. 52. Оп. 1. 1624 г. № 10. Л. 41. 10 Опись архива Посольского приказа 1626 года / Подг. к печати В.И. Гальцов. М., 1977. Ч. 1. С. 368. 11 Грушевський М.С. Iсторiя… Т. VII. С. 524. 12 Там же. С. 523. 13 Там же. 14 Там же. 15 Там же. 16 Там же. С. 524. 17 Грушевський М.С. Iсторiя… Т. VII. С. 524. 18 РГАДА. Ф. 124. 1625 г. № 3. Л. 1–3. 19 Там же. Л. 3–4. 20 Там же. Л. 9. 21 Опись… Ч. 1. С. 378. 22 РГАДА. Ф. 124. 1625 г. № 3. Л. 2–3. 23 Флоря Б.Н. Киевская митрополия, Россия и казацкое восстание 1625 года // Славяне и их соседи. Вып. 7. Межконфессиональные связи в странах Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы. М., 1999. С. 148. 24 РГАДА. Ф. 210. Книги Денежного стола. № 81. Л. 55–56. 25 ВУР. Т. I. № 31. С. 62. 26 Флоря Б.Н. Киевская митрополия. С. 149–150. 27 Грушевський М.С. Iсторiя… Т. VII. С. 492–493, 527, 546. 28 РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. Стб. 2518. Л. 336, 370. 29 РГАДА. Ф. 123. 1620 г. № 5. Л. 14–14 об. 30 РГАДА. Ф. 124. 1625 г. № 1. Л. 2. 31 РГАДА. Ф. 52. 1624 г. № 10. Л. 80 и сл. 32 О времени их приезда см.: ВУР. Т. I. № 24. С. 50. 33 Кулиш П.А. Материалы для истории воссоединения Руси. М.,1877. Т. I. С. 172. 34 Грушевський М.С. Iсторiя… Т. VII. С. 547–549. 35 Такое посольство приехало в феврале 1627 г. (РГАДА. Ф. 210. Книги Денежного стола. № 83. Л. 104–104 об.). 36 ВУР. Т. I. № 24. С. 52. 37 Там же. С. 51–52. 38 Там же. С. 17. 39 РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. С. 10. Л. 259–260. 40 ВУР. Т. I. № 26–27; РГАДА. Ф. 210. Новгородский стол. С. 8. Л. 194–195; Приказной стол. С. 2518. Л. 121, 126. 41 РГАДА. Ф. 210. Новгородский стол. С. 8. Л. 36. 42 Флоря Б.Н. Киевская митрополия. С. 148. 43 ВУР. Т. I. № 27. С. 56–57. 44 РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. С. 2518. Л. 122. 45 РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. С. 10. Л. 193. 46 Там же. Л. 228. 47 Там же. Л. 249, 252. 48 Там же. Л. 177. 49 Там же. Л. 206. 50 РГАДА. Ф. 210. Новгородский стол. С. 8. Л. 89. 51 Флоря Б.Н. Богдан Хмельницкий и Россия в 1648–1649 гг.: исторический поворот// Исторические записки. М., 2014. Вып. 15 (133).
