Словом вои на Руси обозначались воины (войско). В историографии в течение долгого времени господствовало мнение о том, что воями в Древней Руси называлось «народное ополчение», состоявшее из горожан и сельских жителей (Б. Д. Греков и др.). Наиболее последовательно ее развил И. Я. Фроянов (а также его последователь И. В. Лисюченко), согласно которому, «вои» — это «народное войско», в которое наравне входили горожане и «свободные земледельцы-общинники». Организационная структура «народного ополчения» была представлена тысячами и сотнями. Народные ополчения были независимы от князей и подчинялись вечу. Командовали «народным войском» земские воеводы и тысяцкие, не принадлежавшие к княжеской среде.
Эта концепция, однако, опровергается с помощью анализа всех упоминаний слова «вои» в оригинальных и переводных текстах (Ф. П. Сороколетов, П. В. Лукин). Слово «вои» не является строго определенным термином. Оно могло прилагаться к совершенно разным объектам: дружине, всему войску в целом, части войска, наемникам и даже к ангелам («вои ангельстии»). Такие летописные обозначения, как «кияне», «новгородцы», «черниговцы» и др., также не имели терминологического характера и могли характеризовать разные группы населения или все население в целом в зависимости от контекста.
Иногда «воями» называли воинов городских полков, особенно часто в XII–XIII вв., которые в это время приобретают определенную самостоятельность по отношению к княжеской дружине. В источниках городские полки отделяются от собственно княжеского войска. Например, под 1131/1132 г. в Ипатьевской летописи читается известие о походе киевского князя Мстислава Владимировича на литву, в котором среди прочего читаем: «А Кианъ тогда много побиша Литва, не втягли бо бяху с княземъ, но послѣди идяху по немъ особѣ»1. Ясно, что «кияне» действуют во время войны отдельно от князя и, очевидно, княжеской дружины, они даже идут в походе «особе», т. е. отдельным полком. То же мы видим под 1136 г. в Лаврентьевской летописи, но уже применительно к новгородцам. В ходе войны между Ярополком Владимировичем и Ольговичами пошедшие в поход со своим князем новгородцы отказываются ему подчиняться и поворачивают на полпути обратно: «И иде Мстиславичь Всеволодъ и Изяславъ на Ростовъ, и на Волзѣ воротишася Новгородьци, и иде Всеволодъ опять Новугороду, а Изяславъ оста на Волоцѣ»2. Ясно, что новгородцы, во-первых, действовали независимо от князей и их дружин; во-вторых, представляли собой самостоятельную, организационно обособленную военную силу. Эти примеры не единичны.
В городских полках сражались представители разных слоев город- ского населения: от знати до ремесленников. В новгородском войске сражались даже священники. В новгородском летописании среди погибших упоминаются такие люди, как, например, Гаврило щитник, Нежило серебреник, Страшко серебренивесец, Дрочило Нездылов сын кожевника, Иванко Прибышинич опонник, Онтон котельник, поп Иванко Леген.
Самостоятельность городских полков была ограниченной. Командовали ими княжеские воеводы, но данных о «земских» воеводах и тысяцких в источниках нет. Вооруженные горожане регулярно участвовали в обороне своих городов, иногда принимая участие и в походах.
Не подтверждается данными источников и теория «народного» (общеволостного) ополчения: сельские жители хотя иногда и участвовали в боевых действиях, но как вспомогательная сила, и на военную службу их принудительно мобилизовывали князья. Каким образом происходила такая мобилизация, точно неизвестно; есть только сообщение древнеисландской «Пряди об Эймунде» о том, что в 10-е гг. XI в. новгородский князь Ярослав Владимирович (Ярислейв) рассылал «боевую стрелу по всему своему королевству» в качестве сигнала к началу сбора войска. Возможно, однако, что здесь имеет место экстраполяция скандинавских обычаев. В Норвегии для созыва войска — лейдунга — использовалась боевая стрела (herör). Впрочем, похожие обычаи существовали и в славянских странах (например, в Чехии). В то же время, средневековая военная организация не могла быть схожей с устройством регулярных армий новоевропейского типа: власть не могла полностью контролировать воинов и вынуждена была их заинтересовывать.
В целом, на Руси существовало, по-видимому, два варианта военной организации: в крупных городских центрах, обладавших автономией по отношению к княжеской власти, ее основу составляли городские полки, действовавшие в определенной мере самостоятельно; на остальной территории, в большей мере подвластной князьям, — войско, складывавшееся из княжеских служилых людей, отрядов представителей знати, федератов (кочевников), наемников и принудительно мобилизованных рядовых воинов. «Особное» участие городских полков, отличных от княжеской дружины, в боевых действиях на Руси в рассматриваемый период не вызывает сомнений. Степень их самостоятельности по отношению к князю, вероятно, специально в правовом отношении не фиксировалась (во всяком случае, такие установления неизвестны), определяясь традицией и фактическим соотношением сил, что совершенно нормально для раннего Средневековья — эпохи обычного права, а не кодифицированного законодательства «на все случаи жизни», свойственного Новому времени. Это позволяло княжеской власти, если ее позиции были достаточно сильны, навязать горожанам свою волю. Впоследствии, когда сложилось единое Русское государство, вместе с вечевыми собраниями было окончательно устранено и «особное» участие горожан в боевых действиях. Горожане, конечно, продолжали в них участвовать, иногда даже в составе отдельных отрядов, как это было, например, в 1469 г. во время похода московских войск на Казань. Кроме дворянского ополчения, была собрана и другая «рать», в кото- рую великий князь Иван III включил «суружанъ и суконниковъ и купчих людеи и прочих всѣх Москвичь, кои пригожѣ по их силѣ»3. Однако московские горожане действуют отнюдь не «особно», а по распоряжению великого князя (хотя, возможно, само наличие отдельного городского полка являлось реликтом более древней традиции).
В «варварских» государствах Европы (например, в англосаксонской Англии) также, как выясняется, всеобщего «народного ополчения» не существовало. Горожане и там участвовали в боевых действиях при защите своих городов от нападений. Достаточно специфическим выглядит участие некоторых древнерусских городских полков (киевлян и новгородцев) в походах за пределы своей земли. Впрочем, и это явление нельзя считать уникальным. Активно действующие городские полки существовали в важнейших центрах Западного Поморья (прежде всего, в Щецине и Волине), о чем сохранилось довольно много свидетельств в трех агиографических сочинениях, посвященных «апостолу поморян» епископу Оттону Бамбергскому (датируются 40–50-ми гг. XII в.).
По мере усиления княжеской власти, «княжеско-дружинный» вариант военной организации получал большее распространение, за исключением Новгорода и Пскова, где, в связи с установлением республиканского строя, городские полки оставались основой военной организации. Однако и там не существовало «народного ополчения», поскольку горожане выступали по отношению к сельским жителям в качестве коллективного сюзерена, и участие последних в войске носило не добровольный, но принудительный характер. Из орденского документа 1417 г. выясняется, что для оповещения горожан о необходимости быть готовыми к выступлению в поход в Новгороде использовались глашатаи («служители», diener), которые подчинялись новгородскому политическому коллективу4. Что касается мобилизации сельских жителей, то данные об этом имеются применительно к Пскову конца XV в. В 1495 г. «князь псковскои Василеи Федорович, и посадники псковскии, и сынове посадничьи, и бояре, и весь Псков» согласились оказать военную помощь великому князю Ивану III. Для этого «псковичи срубилися з десяти сох человекъ конны»5. Таким образом, мобилизация носила поземельный и, несомненно, принудительный характер. Вероятно, по тем же принципам осуществлялась мобилизация и в Новгородской республике.
Литература: Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949. С. 323–338; Wasilewski T. Studia nad składem społecznym wczesnośredniowiecznych sił zbrojnych na Rusi // Studia wczesnośredniowieczne. T. IV. Wrocław; Warszawa, 1958; Hollister C. W. Anglo-Saxon Military Institutions on the Eve of the Norman Conquest. Oxford, 1962; Choc P. S mečem i štítem. České raně feudální vojenství. Praha, 1967; Сороколетов Ф. П. История военной лексики в русском языке. XI–XVII вв. Л., 1970. С. 76–80; Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л., 1980. Очерк VI; Abels R. P. Lordship and Military Obligation in Anglo-Saxon England. Berkeley; Los-Angeles, 1984; Halsall G. Warfare and Society in the Barbarian West, 450–900. London; New York, 2003; Горский А. А. Русь: от славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 95–108; Лисюченко И. В. Княжеская власть и народное ополчение в Древней Руси (конец IX — начало XIII вв.). Ставрополь, 2004; Лукин П. В. Древнерусские «вои». IX — начало XI в. // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 5. С. 5–58; Он же. Существовало ли в древней Руси народное ополчение? Некоторые сравнительно-исторические наблюдения // Средневековая Русь. М., 2011. Вып. 9. С. 47–98; Он же. Орденский документ 1417 г. о мобилизации новгородцев // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2015. № 4 (62); Он же. Новгородское вече. Изд. 2-е, доп. и перераб. М., 2018. Гл. VI.
П. В. Лукин
