Слово дружина происходит от праславянского drugъ — «товарищ, спутник»1. В древнерусском языке оно употреблялось как в этом, первоначальном значении, так и в смысле «войско»2. Но чаще всего в источниках под дружиной имеется в виду социальная группа, окружающая князя, — люди, обязанные ему личной верностью.
В Начальном летописании дружина упоминается постоянно, начиная с рассказа о княжении Игоря Рюриковича. Игорь совещается с дружиной во время похода на Византию 944 г. («Игорь же дошед Дуная, созва дружину и нача думати… рѣша же дружина Игорева»3), по ее совету и вместе с ней идет за данью к древлянам в 945 г.4.
В X–XI вв. верхний слой дружины составляли бояре (см.), нижний — отроки (см.) (иногда именовавшиеся также «гридями», см. гридь)5. К XII столетию выделяется категория «детских» (см. детский), занимавшая промежуточное положение между боярами и отроками6. Деление дружины на две части отразилось в применении формул «эпитет + дружина». Определения при этом употреблялись разные.
Первая дружина. В ПВЛ под 1093 г. в рассказе о смерти киевского князя Всеволода Ярославича вспоминается, что в последние годы жизни он «нача любити смысл уных, свѣтъ творя с ними; си же начаша заводити и, негодовати дружины своея первыя»7.
Бóльшая дружина. Под тем же годом в ПВЛ говорится, что занявший Киев после смерти Всеволода Святополк Изяславич не захотел заключать мир с половцами и, «не здумавъ с болшею дружиною отнею и стрыя своего (т. е. Изяслава и Всеволода Ярославичей. — А. Г.), совѣтъ створи с пришедшими с нимъ, изъимав слы (половецких послов. — А. Г.), всажа и в истобъку»8.
В обоих случаях речь идет о высшем слое киевской служилой знати, переходившем от князя к князю при переменах на киевском столе9.
Лучшая дружина. Южнорусское летописание под 1136 г.: «побѣгоша половци Ольговѣ и погнаша по них Володимерича дружина лутшая»10. В дальнейшем ходе боя эта «лучшая дружина» попала в плен к князьям- Ольговичам, и в сообщении о пленении раскрывается ее состав: «тысячкыи же съ бояры», «бояре киевьскии»11.
Старейшая дружина. Южнорусское летописание под 1147 г.: «Володимер же посла къ Святославу Олговичу и повѣда ему: “Брата ти Ингоря убили”. Онъ же созва дружина свою старѣишюю и яви имъ и тако плакася горко по братѣ своемъ»12. Летописание Северо-Восточной Руси под 1177 г. (рассказ о междоусобной войне в Суздальской земле): «Всеволодъ… посла къ Мстиславу, глаголя: “Брате, оже тя привели старѣишая дружина, а поѣди Ростову, а оттолѣ миръ възмевѣ. Тобѣ ростовци привели и боляре, а мене былъ с братом Богъ привелъ и володимерци”»13. Под «старейшей дружиной» имеются в виду в данном случае ростовские бояре.
Молодшая дружина. ПВЛ под 1097 г. (рассказ ослепленного князя Василька Теребовльского о его военных планах): «Реку брату своему Володареви и Давыдови: “Даита мне дружину свою молотшюю, а сами пиита и веселитася”. И помыслих: на землю Лядьскую наступлю на зиму»14. Южнорусское летописание под 1150 г. (повествование о войне Изяслава Мстиславича с Юрием Долгоруким): «И рече Изяславъ брату своему Володимеру: “Поеди ты на Бѣлгородъ передомъ, а мы вси пущаемъ с тобою дружину свою молотьшюю”»15.
«Первой», «большей», «лучшей», «старейшей» дружиной именуется ее верхний слой — бояре, «молодшей» — те, кто назывался отроками. Но поскольку известий, где употребляется формула «эпитет + дружина», немного и представители верхнего слоя определяются в них по-разному, традиционное для историографии суждение, что «дружина» делилась на две части — «старшую дружину» и «младшую дружину» — нуждается в корректировке. Деление дружины на две части (а в XII в. на три) несомненно, но устоявшимися их названиями были специальные термины — «бояре» и «отроки», с XII в. также «детские», но не формулы типа «эпитет + дружина»16.
Если роль князей, носителей публичной власти, всегда была «на виду» в историографии, то дружине «повезло» много меньше: долгое время она находилась на периферии исследовательского внимания. Причина данного факта, во-первых, в том, что военная функция дружины несколько заслоняла собой в глазах исследователей социальную. Во-вторых, в науке дореволюционного периода господствовало представление о пришлом, варяжском происхождении института дружины (не связанной или мало связанной, следовательно, с социально-экономическими процессами). Предполагалось, что, помимо этой пришлой служилой знати, в Киевской Руси существовала и некая «исконная» местная знать — «земские бояре» (этот укоренившийся в историографии конца XIX — начала ХХ вв. термин в источниках по отношению к русской знати не употребляется). Советская историография в русле своей общей «антинорманистской» тенденции отказалась от представления о привнесении института дружины на Русь варягами, но свойственное ей повышенное внимание к социально-экономическим явлениям не способствовало интересу к роли дружины. Дружина определялась то как вторая после потомков «родовых старейшин» группа населения, «из которой выходили феодалы»17 (что подразумевало, что она стоит как бы в стороне от магистрального процесса феодализации, способная только «подключаться» к нему), то как «служилая часть господствующего класса»18 (что подразумевало существование феодалов неслужилых), а то и вовсе как орудие в руках «превращающихся в землевладельческое боярство прежних племенных старейшин»19. Тезис о существовании «местной» неслужилой знати в работах советского периода, таким образом, сохранялся, и процесс «феодализации» связывался, в первую очередь, с ней. Между тем, еще в начале XX столетия А. Е. Пресняков обосновал мнение о военно-служилом характере древнерусской элиты в целом20. В науке последующих десятилетий подобные идеи не получили развития: военно-политические функции знати воспринимались как вторичные в сравнении с главной ее ипостасью — землевладельческой. В 1980-е гг. была вновь сформулирована концепция, исходящая из военно-служилого характера древнерусской элиты как определяющего ее развитие (в том числе формирование землевладения); дружина рассматривалась как корпорация, в которую был организован господствующий слой древнерусского общества21. На этот раз такой подход встретил значительную поддержку22.
Недавно П. С. Стефанович попытался обосновать тезис, что дружина в раннесредневековой Руси было понятием расплывчатым, и поэтому не может рассматриваться как обозначение социального института. Главным аргументом служит полисемантичность слова23. Надо сказать, что этот факт никогда и не подвергался сомнению. Например, в первом же абзаце книги автора этих строк 30-летней давности об институте дружины говорится: «Термин “дружина” в древнерусском языке применялся для обозначения различных групп людей, но чаще всего дружиной именовалась социальная группа, близкая к князю и служившая опорой княжеской власти» (и далее в сноске приводятся другие значения — «товарищи, спутники» и «войско вообще», а также ссылки на литературу)24. Но в любом языке есть слова с общим, неопределенным значением, которые в то же время могут обозначать и «конституированные» группы25. И тот факт, что слово «дружина» могло выступать в значении «товарищи», «спутники» или «войско», не значит, что когда речь идет о дружине конкретного князя, имеется в виду тоже не конституированная масса людей. Такое допущение надо обосновывать.
Между тем, многозначность слова «дружина» — сам по себе аргумент весьма сомнительный. Например, слово отрок также имело не- сколько значений, причем в подавляющем большинстве случаев оно употребляется в возрастном смысле — «подросток»26. Тем не менее, исследователи (включая П. С. Стефановича) не сомневаются, что «отроками» именовалась определенная категория людей, служивших князю27. С понятием дружина ситуация иная — значение «княжеское окружение» присуще большей части упоминаний этого слова в источниках, что показано, в том числе, в работе самого П. С. Стефановича.
Суммируя упоминания слова «дружина» в повествовании Начального летописания о событиях раннего периода русской истории — IX– X вв., П. С. Стефанович указывает, что из 34 случаев оно в 8 имеет значение «товарищи, спутники» или «войско», а в остальных обозначает «окружение князя, доверенных лиц князя или людей на службе князя»28. Нетрудно подсчитать, что остальные случаи — это 26 упоминаний. Они составляют около 80 % от общего количества. Между тем, в 1989 г. автор этих строк суммировал упоминания «дружины» в известиях источников о событиях XII столетия. Значение «совокупность людей, близких к князю», встретилось примерно в 80% случаев29.
Остается XI в. Здесь из 60 упоминаний дружины (в Начальном летописании и памятниках Борисоглебского цикла) о людях, служащих князю, речь идет в 40, что составляет 67 %30.
Таким образом, для известий о разных периодах (до XI, XI и XII вв.) свойственно употребление слова в значении «княжеское окружение» в двух третях и более случаев. Такое совпадение вряд ли случайно: скорее всего, оно свидетельствует об устойчивом преобладании в сознании современников отнюдь не расплывчатого, а вполне конкретного значения слова дружина — как термина, объединяющего людей, служащих князю.
Об определенности понятия дружина говорят и те известия, в которых раскрывается ее состав.
В летописном рассказе о т. н. «третьей» мести Ольги древлянам (избиении древлян во время поминального пира по Игоре) упоминается «дружина» княгини, с которой она отправилась в Древлянскую землю. По ходу повествования люди Ольги называются также «отроками»31. Та- ким образом, дружина княгини, в представлении позднейших летописцев, состояла из отроков.
В ст. 53 Русской Правды Пространной редакции говорится о совещании Владимира Мономаха со «своей дружиной», созванном после его вокняжения в Киеве по смерти Святополка Изяславича (1113 г.):
«Володимѣръ Всеволодичь по Святополцѣ созва дружину свою на Берестовѣмь: Ратибора Киевського тысячьского, Прокопью Белогородьского тысячьского, Станислава Переяславьского тысячьского, Нажира, Мирослава, Иванка Чюдиновича Олгова мужа»32. Ратибор был ближайшим к Мономаху боярином, служившим еще его отцу33. Станислав, возможно, тождествен Станиславу Тудковичу, в 1135 г. выступающему в качестве боярина сына Мономаха — киевского князя Ярополка34. Участниками совета был, таким образом, узкий круг представителей высшей знати, бояр, — и они определены как «дружина».
В летописании XII столетия встречается ряд известий, где упоминаются «бояре и дружина его (князя) вся»: «И плакашеся по немъ (умершем князе Святополке Изяславиче. — А. Г.) бояре и дружина его вся» (1113 г.)35; «Изяслав же [съзва] бояры своя и всю дружину свою…» (1147 г.)36; «Изяславъ же с братомъ своимъ Ростиславом и съ Ярополкомъ и съзваша бояры свое и всю дружину свою и нача думати с ними…» (1149 г.)37. П. С. Стефанович расценивает эти случаи как примеры отличия бояр от дружины38. Но смысл встречающегося в них выражения в другом: подчеркнуть, что участниками совета или лицами, оплакивавшими умершего князя, были не только бояре, но и остальная его дружина. Т. е. бояре расцениваются как главная часть дружины, помимо которой существуют и другие лица, относимые к ней39. Таким образом, данные известия свидетельствуют, что дружина состоит из нескольких частей, одна из которых — бояре.
В 1167 г. князь Владимир Мстиславич задумал вступить в борьбу за киевский стол и «посла к Рагуилови Добрыничу, и къ Михалеви, и къ Завидови, являя имъ думу свою. И рекоша ему дружина его: “А собѣ еси, княже, замыслилъ, а не ѣдем по тобѣ. Мы того не вѣдали”. Володимиръ же рече, възревъ на дѣцкыя: “А се будуть мои бояре!”»40 Названные поименно лица определены как «дружина»; далее выясняется, что на совещании присутствовали «детские»: князь выражает намерение сделать их боярами вместо тех, кто отказал ему в поддержке. Рагуил, Михаль и Завид были, следовательно, боярами, и они названы «дружиной». В то же время, поскольку «детских» князь намеревался объявить не «дружиной», а именно «боярами», очевидно, подразумевается, что «детские» тоже входят в дружину. Следовательно, последняя состоит, как минимум, из двух частей, но при этом главной ее составляющей мыслятся опять-таки бояре.
Наконец, имеется известие летописания Северо-Восточной Руси о сборе князем Мстиславом Ростиславичем войска для похода на Всеволода Юрьевича во время междоусобной войны в Суздальской земле в 1177 г.: «Он же приѣха Ростову, совкупивъ ростовци: и боляре, [и] гридьбу, и пасынкы, и всю дружину, поѣха к Володимерю»41. Здесь упоминаются три категории лиц: бояре, гридьба и пасынки, определяемые как «вся дружина»42. Слово «пасынки» в значении социальной категории более нигде не встречается. Поскольку гриди — категория, тождественная отрокам43, пасынки в данном известии, скорее всего, соответствуют «детским»44. Таким образом, дружина включает в себя, согласно известию 1177 г., не две, а три составные части. Это свидетельствует об усилении дифференциации внутри нее, но, тем не менее, и в 1170-е гг. совокупность служилых людей князя (и только она) определяется как «дружина», т. е. воспринимается как некое целое.
Итак, когда в источниках раскрывается состав дружины того или иного князя, она представляет собой вполне определенный круг лиц. В дружину входят бояре и отроки (гриди), а в XII столетии в ней выделяется еще и категория «детских» (пасынков)45.
О том, что под дружиной понимался именно социальный институт, говорит также ст. 91 Пространной редакции Русской Правды: «О задницѣ боярьстѣи и о дружьнѣи. Аже в боярехъ любо въ дружинѣ, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сыновъ, а дчери возмуть»46. Если бы «дружина» было расплывчатым понятием, то законодательная норма о распределении выморочного имущества действовать бы не смогла. В статье четко говорится о боярах как верхушке дружины и об остальных членах дружины.
В откликах на работу П. С. Стефановича, опубликованных журналом «Российская история», сразу несколько авторов, не сговариваясь, выразили сомнение в его тезисе, что дружину нельзя считать общественным институтом.
А. Берелович: «Может быть, все-таки надо признать дружину “расплывчатым институтом”?»47
П. В. Лукин: «…стоит ли так решительно вообще отказываться от понятия “дружина” применительно к служилой древнерусской знати (автор принимает его только для военных объединений архаического времени)? Тут, как представляется, возможен и более нюансированный подход. Да, автор прав в своей критике тех историков, которые — иногда даже декларируя “многозначность” понятия “дружина” — на практике использовали его без особых оговорок при характеристике всего древнерусского элитного слоя. Но как быть с теми упоминаниями “дружины”, которые явно включают в себя весь этот слой в целом? …вряд ли стоит отказываться от “дружины” как от научного понятия. В том смысле, о котором говорилось выше (светская элита на службе у князя), “дружина” все-таки упоминается в источниках, и при известных оговорках это понятие использовать, думается, можно»48.
Наиболее показательны рассуждения А. Е. Мусина: «Автору удается убедить читателя, что слово “дружина” в древних памятниках носит не- определенный характер. Эта совокупность людей, близких к князю, не управляла государством, хотя ее представители могли участвовать в государственном суде и управлении. Понятие “дружины” вообще неадекватно для описания социально-политической реальности X–XII вв., поскольку система власти предстает более сложной, чем “дружественные” отношения. Однако чем же, в таком случае, объясняется популярность этого термина в истории и у историков? Представляется, что хоть дружина и не была terminus technicus русского средневековья и его политической реалией, она составляла реалию повседневной жизни. В попытке понять Древнюю Русь мы имеем дело не с “дружинной эпохой”, а с “эпохой дружин”, когда каждый представитель знати руководил своей “дружиной-чадью”, основанной на привязанностях и на связях»49. Автор не заметил, что опроверг сам себя... Отделить в раннее Средневековье «политическую» жизнь от «повседневной», разумеется, невозможно. «Дружинная эпоха», или «эпоха дружин», — это не более чем игра словами. Никто ведь не утверждает, что если «дружина» — социальный институт, это значит, что в стране существовала одна дружина; понятно, что их было много50. То, что дружина — обязательный атрибут представителя знати, как раз свидетельствует, что это именно институт.
Однако дружиной мог предводительствовать не любой представитель знати.
П. С. Стефанович обосновывает мнение, что понятие «дружина» могло прилагаться не только к служилым людям князя, но и к отрядам боярских слуг. В качестве примеров им приведены пять фактов51. Сразу же следует отметить, что в сравнении со многими сотнями случаев, когда «дружиной» именуется княжеское окружение, это — капля в море, и можно сказать, что известий, в которых главой дружины выступает не князь, почти нет. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что слово «почти» из приведенного утверждения можно снять.
1. Известие ПВЛ по Лаврентьевской летописи под 1095 г.: «И начаша думати дружина Ратиборя со княземъ Володимеромъ о погубленьи [И]тларевы чади»52. Сам П. С. Стефанович убедительно показал (следуя А. А. Шахматову), что в первоначальном тексте ПВЛ было «Ратиборова чадь»53. Смысл известия в том, что дружина Владимира Мономаха на этом совещании была представлена Ратибором и его сыновьми.
2. Указание того же летописного рассказа, что Владимир «посла… Славяту съ нѣколикою дружиною и с торкы межю валы»54. Целью было выкрасть находившегося в заложниках у половцев сына Мономаха Святослава. Славята был прислан ранее Владимиру в Переяславль киевским князем Святополком Изяславичем. Ясно, что Мономах не мог отправить для спасения сына чужих людей — дружину Славяты в смысле личных слуг этого лица. Слово «дружина» здесь выступает в значении «военный отряд» (что подчеркивает эпитет «неколикая» — т. е. некоторое количество дружины = воинов), который состоял в основном из людей Владимира, но во главе был поставлен Славята.
3. Упоминание под 1167 г. Ипатьевской летописью, что киевского боярина Шварна половцы «яша», «а дружину его избиша и взяша на нем искупа множьство»55. Здесь надо, во-первых, иметь в виду, что боярин Шварн занимал особое положение — он был, вероятно, чешского происхождения и находился в свойстве с Рюриковичами56. Во-вторых, речь идет о военном походе, и высока вероятность, что слова «дружина его» имеют смысл «военный отряд под началом Шварна».
4. Упоминания новгородским летописанием под 1167 и 1169 гг. действий новгородского боярина Даньслава Лазутинича, осуществляемых «съ дружиною» — его посольства в Киев и похода за данью «за Волок»57. В данных случаях «дружина» не определена как «его», и очевидно, что слово имеет значение в первом случае — «спутники», а во втором — «военный отряд»58.
5. Рассказ Жития Александра Невского о Невской битве 1240 г., где упоминаются действия новгородца Миши, «погубившего» три корабля шведов «съ дружиною своею»59. Действие Жития происходит в более позднюю эпоху, когда дружину в качестве организации служилых людей князя сменил княжий «двор», поэтому его привлечение в принципе некорректно. Слово «дружина» здесь обозначает не личных слуг Миши, а употребляется в том значении, в котором оно сохраняется в «ордынскую» эпоху — «военный отряд», в данном случае подразделение войска, находившееся под командованием Миши.
Таким образом, главой дружины как организации служилых людей на Руси мыслился только князь60. Эта определенность является еще одним подтверждением того, что дружина — это не нечто «расплывчатое», а социальный институт.
В XIII столетии количество упоминаний дружины в смысле совокупности княжеских служилых людей резко падает в сравнении с XII в.61, а в XIV в. вовсе не употребляется в этом значении, что свидетельствует о прекращении существования в глазах современников дружины как целого62. Главной причиной здесь, видимо, было ослабление связей верхушки дружины — бояр — с конкретными князьями63. Место дружины в качестве организации социальной элиты занимает княжий двор (см.).
Литература: Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909; Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989; Он же. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. Стефанович П. С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси X–XI вв. М., 2012.
