Всеобщая стачка разгорелась 16 октября и как раз к тому времени, когда Витте с князем Алексеем Дмитриевичем Оболенским вырабатывали манифест 17 октября, город был уже в темноте, электричество не горело, трамваи не ходили, полезные дороги остановились. Самое появление манифеста свободы произвело самое различное впечатление, как видно из многочисленных отзывов современников. П. Обнинский, Новый строй, 1909 г., говорит: «Ни одна из тогдашних политических партий не была удовлетворена манифестом. В резолюции съезда конституционно-демократической партии, забастовочного железнодорожного комитета, центрального бюро союза союзов, забастовочного бюро союза чиновников, академического союза, правления Пироговского общества врачей — везде звучит нотка недоверия, всюду выражается требование учредительного собрания, как непременное условие осуществления манифеста. С другой стороны, городские и земские управы, некоторые университеты и другие учреждения спешат выразить свою радость и готовность содействовать правительству. Наконец, настроение масс, приподнятое и оживленное, чуждое опасливости политических бюро, определенно указывало на популярность тезисов манифеста и веру в их исполнение». Я, впрочем, в качестве современника событий, не могу не возразить, что последнее указание Обнинского на настроение масс не вполне точно. Много было и в толпе, выражавшей свое мнение по поводу манифеста, сомневающихся, изверившихся в правду воли монаршей. Я бы сказал, — толпа или безмолвствовала или продолжала мрачно бурлить, выкрикивая по временам прежние страшные слова на летучих митингах. Да и сам же Обнинский, говоря далее о продолжавшихся (о происходивших 17—19 октября) кровавых действиях войск — обстрел Технологического института, атака конногвардейцами толпы на Загородном, — указывает напр. и на то, что Совет рабочих депутатов отказался участвовать в демонстративных похоронах убитых в дни манифеста, не сомневаясь в грандиозном расстреле процессии; говорит о призыве и начале погромных беспорядков, о призыве к вооружению и самообороне со стороны общественных заправил и т. д. А что было в провинции, начиная с Москвы! Об этом повествует подробно тот же Обнинский. Да и само правительство Витте официально сообщало: «люди, утомленные стачками и отсутствием порядка и безопасности, не наступившим и после издания манифеста 17 октября, проявляют свое недовольство в тех резких и тяжелых формах, в которых обыкновенно совершаются народные движения». Некоторые дополнительные впечатления того времени. Весьма своеобразно и утрированно описано влияние манифеста 17 октября на дворцовые сферы К. Н. Успенским («Голос минувшего», 1918 год, № 4, стр. 21): «Манифест, говорит он, был подписан Николаем, который ни жив, ни мертв отсиживался в Петергофе. После подписания манифеста, во дворце произошла бурная сцена: великие князья напали на Николая чуть не с кулаками, женская половина истерически рыдала». Думаю, что картина, нарисованная Успенским, не только монархистам, но вообще и всем немножко знакомым с реальной обстановкой дворцовой жизни, покажется но меньшей мере сомнительной правдивости, а скорее плодом, не вполне удачным, воображения автора. Привожу же я это описание только потому, что оно совсем не сходится с записанном мною в воспоминаниях о петергофском совещании докладе моем о ходе работ совещания Императрице-матери.
