Между тем общая линия эриванскаго отряда была уже недалеко: в это время по приказанию капитана Штоквича, на угол, к флагштоку, было вынесено знамя и собраны люди, которые должны были петь «Боже, Царя храни». Турки, конечно, не пропустили такой цели, и многим из этой группы, в том числе и знаменщику, не удалось дождаться минуты избавления, а она наступила скоро, с появлением цепи у стен цитадели; раздавшееся приказание: «собираться и выходить!» подняло в цитадели и слабых, и раненых; изнуренные лица засветились улыбками и закипела деятельность, похожая на тот бойкий переполох, который охватывает здоровое войско во время тревоги; одни очищали вход от каменьев, другие на носилках выносили раненых, третьи укладывали некоторых из них в фургоны; пленные турки свозили их с горы, эти же случайные работники спускали орудие со второго этажа и потом на дорогу, где ожидали присланные лошади; часть гарнизона, стоя под ружьем здоровалась с начальниками, заходившими в цитадель, и «рады стараться» отдавалось во всех концах ее на приветствия посетителей, но очень многие, как будто потерявшие сознание, схватив ружья, с быстротой здоровых людей, побежали одни в ряды к своим, другие к чистому источнику на базаре, прильнув к которому могли бы опиться на смерть, если б не мешали этому проходившие войска. Во всех частях наступавшего отряда, среди горячего боя, виднелись объятия, поцелуи и слышались поздравления. Начальники частей гарнизона поспешили представиться генералу Тергукасову, который, прострадав об их участи довольно долго, встречал баязетцев как неожиданно воскресших, обнимая и целуя каждого. К часам четырем сражение кончилось: турок прогнали; гарнизон вызвали и стали готовиться к выступлению в Игдырь. Радостное чувство человека, нашедшего своего брата, гордость при виде своих ближних, доставивших всем славное имя, благоговение к мужеству, не поддавшемуся мучениям, наконец, сладкое чувство сознания доброго дела спасти погибающего, — все это вместе отразилось в душе каждого из свидетелей, прибывших для выручки героев. Этот первый порыв был чист и правдив; яд эгоизма и зависти ни одной каплей не отравлял тогда должного воздаяния; при таком отношении объятия были истинно братские, поздравления искренни и похвала — отражением благодарности за поддержание чести. Военное общество нѳ забыло и Александру Ефимовну Ковалевскую: еще Баязет не был окончательно занят, как с заявлением своего уважения и сочувствия о тяжкой потере и перенесенных страданиях первым явился к ней командир Ставропольская полка фон Шак. Опираясь на его руку, она вышла из цитадели, но вспомнив, что забыла 700 руб. батальонных денег, вернулась в свою комнату. Приехавший к ней генерал Калбалай-хан, после таких же приветствий, предложил ей лошадь, но, по бессилию держаться на ней, она предпочла идти пешком с помощью его поддержки. Встретивший ее генерал Тергукасов поцеловал ей руку, поздравляя и в то же время успокаивая обессиленную страданиями и горем вдову. Этот день был триумфом женщины-героини: встречавшиеся с ней знакомые офицеры целовали ее руки, выражая радость видеть ее живою, да и все остальные осыпали ее поздравлениями и наперерыв высказывали желание чем-нибудь угодить ей. Устроенная поручиком Загайповым закуска дала ей возможность и от общества офицеров Ставропольская полка услышать как глубокое уважение к памяти убитого ее мужа, так и удивление перед невероятной силой воли женщины, перенесшей без ропота то, что под силу редкому военному. Так радостно кончилось 28-е июня 1877 г.
