Из записок графини В. Н. Головиной:

Она жаловалась на ноги. Однажды в воскресенье между обедней и обедом она взяла меня за руку и подвела к окошку по направлению в сад. «Хочу, сказала она, построить здесь арку, которую я соединю с салонами колонады и на которой построю домовую церковь: это даст мне возможность избежать продолжительнаго пути, который я вынуждена делать, чтоб идти к обедне. Когда я прихожу на место, я не в силах уже держаться на ногах. Еслиб я умерла, ведь вам было бы жаль? Я в этом уверена»...

Слова, произнесенныя императрицей, произвели на меня непостижимое впечатление. У меня по лицу потекли слезы. Ея Величество продолжала: «Вы меня любите, я это знаю; я тоже вас люблю... Придите в себя»...

Великий князь Александр давал бал... Все были в трауре по королеве Португальской. Императрица прибыла на этот праздник; она также была в черном, чего я прежде никогда не видела. Ее Величество села около меня. Я нашла ее бледною и утомленною. Сердце мое исполнилось необычайною тревогой.

«Не находите ли вы», сказала она мне, «что этот бал не похож на праздник, а скорее на Немецкия похороны? Черныя пятна и белыя перчатки производят на меня это впечатление. Бальная зала в два света находилась по направлению к набережной, перед которой мы и были. Месяц уже поднялся. Императрица это заметила и сказала: «Луна очень хороша сегодня, ее следовало бы разсмотреть в телескоп Гершеля».

Объявлен был ужин. Ея Величество никогда не ужинала и гуляла по комнатам; она подошла опять и поместилась за нашими стульями. Я была рядом с г-жей Толстой, которая кончила есть и передала тарелку свою, не поворачивая головы. Она очень [478] удивилась, когда увидала, что тарелку приняла красивейшая рука в мире, с чудным солитером на пальце. Она вскрикнула, узнав императрицу, которая сказала ей: «Разве вы меня боитесь?» (Vous lavez dono peur de moi?).

«Я смущена, Ваше Величество», отвечала г-жа Толстая, «что дала Вашему Величеству убрать мою тарелку».— «Я пришла вам помочь», отвечала императрица. Она потом шутила с нами над пудрой, которая сыпалась с наших шиньонов на плечи, и разсказала как граф Матюшкин, личность очень нелепая (ridicule), по возвращении своем из Парижа, заставлял себе пудрить спину... Потом императрица добавила: «Я очень устала». Она удалилась; но перед тем положила мне на плечо руку, которую я поцеловала в последний раз с чувством безпокойства и грусти, которых я не в силах была превозмочь. Я следила за нею глазами до самой двери, и когда я перестала ее видеть, сердце мое забилось, словно оно отделялось от моего тела... Спустя немного дней (я сидела в 10 часов за завтраком у моей матери), входить придворный лакей, находившийся на службе у моего дяди (Ивана Ивановича Шувалова) и спрашивает у матери моей позволения его разбудить. «Императрица сражена апоплексическим ударом», сказал он, «уже более часу тому назад». Я почувствовала повсеместную дрожь, не позволявшую мне сделать шага. Когда я взошла к своему мужу, я была вынуждена пересилить себя, чтобы произнести страшныя слова: «Императрица умирает»...