Фридрих Самуил Зейдер, пастор. Из письма знакомому, сентябрь 1800 года:

«— “Так как до сведения его императорского величества дошло”, гласил ужасный приговор, “что пастор Зейдер из Рандена в Лифляндии имеет и раздает для чтения запрещенные книги, то он высочайше повелеть соизволил опечатать книги пастора Зейдера и препроводить их вместе с ним в С.-Петербург к генерал-прокурору; когда это было исполнено, и пастор Зейдер дал письменное объяснение дела, то его императорское величество повелел юстиц-коллегии: так как пастор Зейдер поступал против высочайшего распоряжения (Распоряжение это, как я уже говорил выше, ни разу не было опубликовано в Лифляндии. – прим. Зейдер.), то судить его как преступника и нарушителя закона, приговорить к телесному наказанию, и сослать в Нерчинск на каторжную работу. — Согласно с этим, юстиц-коллегия постановила: по повелению его императорского величества, приговорить пастора Зейдера к телесному наказанию 20-ю ударами кнута и сослать в каторжную работу в Нерчинск, предварительно лишив его духовного сана присутствующим здесь пробстом Рейнботом”.

Секретарь еще не докончил чтения, как сильные судороги заставили меня прислониться к стене; но я еще не потерял сознания, когда священники встали, и пробст Рейнбот обратился ко мне с следующими словами:

— “Сим лишаю вас вашей должности и духовного сана, и разрешаю вас от данной вами присяги и связанных с ней обязанностей священнослужителя”.

При этих словах я окончательно лишился сознания и без чувств грохнулся на пол. Это бессознательное состояние продолжалось, вероятно, недолго, ибо когда меня подняли, то я был уже в совершенной памяти. “Боже мой, — воскликнул я, — какая несправедливость! я невинен! я не преступник, я не нарушал закона. Бог да будет мне судья. Какие у меня были запрещенные книги? Неужели я не имею права ничего сказать в свою защиту?”

— “Нет, нет! — сказал прокурор, дрожа и побледнев как полотно, — ваши слова напрасны: это воля императора, это воля императора”.

— Какой жестокий приговор, — воскликнул я, подняв руки к небу, — какая вопиющая несправедливость! Ты отмстишь за меня, всевышний Судья!

Произнося эти полусознательные слова, я отступил на несколько шагов, и мне снова сделалось дурно. Но знаку прокурора, один из служителей сорвал с меня мантию и воротник — отличительные знаки духовного сана. Меня вывели из залы заседания в нижний этаж; я надеялся, что тут по крайней мере мне дадут отдохнуть и хотел присесть на стул, но мне велели идти дальше и в сенях, где я был передан в руки сыщиков, меня повалили на каменную плиту, позади которой возвышался столб. Заложив руки за спину, меня привязали к нему веревками так крепко, что кровь застыла у меня в жилах, и я громко вскрикнул от боли, и снова начал жаловаться; но страдания, вынесенные мною в те минуты, совершенно изгладили из памяти все мои слова, которые, как видно, были способны тронуть самые закоренелые сердца. Тюремщик, простой солдат, профессия которого убивает в нем всякое чувство сострадания, и который считал меня, вероятно, за преступника, подошел ко мне с цепями и остановился передо мною как вкопанный. Не смотря на мое нервное состояние, я заметил, что он отирал слезы и так долго медлил своим делом, что прокурор должен был напомнить ему исполнить свою обязанность. Вздохнув, он наложил на меня цепи. Когда я был окован, меня отвязали от столба; я не мог двинуться с места, мне помогли встать. При первых шагах, сделанных мною в оковах, во мне снова проснулось со всей силой чувство оскорбленного человеческого достоинства.

Проникнутый сознанием своей невинности, я смело возвысил голос, так что стены задрожали от моих возгласов, и, собрав последние силы, упорно боролся с сыщиками, которые заставляли меня молчать. Слова: несправедливость, жестокость, уголовный суд, невинность, месть, жена и ребенок, которые я произносил чаще всего, переполошили всех судей; прокурор выбежал из залы заседания. “Бога ради, не кричите, несчастный”, сказал он; “вас поведут теперь к военному губернатору; может быть, вы будете еще помилованы”. При этом он возвратил мне вещи, отобранные у меня в крепости; в числе их был и мой бумажник, но в нем не оказалось счетов, бумаг и пр. Полицейский чиновник спустился со мною к кибитке; глухо и мрачно звенели мои цепи о каменную мостовую. О Боже, я был окован! Какое тяжкое сознание для невинного, честного человека!»