В 1790 году Франция становится конституционной монархией.14 июля в Париже на Марсовом поле прошел праздник Федерации, устроенный по случаю первой годовщины взятия Бастилии. Торжества объединили всю Францию. На празднике присутствовали король Людовик XVI и

В 1790 году Франция становится конституционной монархией.14 июля в Париже на Марсовом поле прошел праздник Федерации, устроенный по случаю первой годовщины взятия Бастилии. Торжества объединили всю Францию. На празднике присутствовали король Людовик XVI и члены Национального собрания, а со всей страны съехались представители всех коммун и провинций.

«Местом празднества 14 июля 1790 года было назначено Марсово Поле. Определено было обратить Поле в обширный цирк, окруженный громадным амфитеатром. Амфитеатр решено сделать ступенями в насыпи образованной землей снесенною со средины Поля. Издержка работ высчитана городским архитектором в 550.000 ливров. В городе ходили слухи, что издержки будут простираться до шести миллионов ливров. Архитектор счел нужным опровергнуть этот слух в Монитер. Место определено в амфитеатр на 160.000 сидящих и 100.000 стоящих. В средине устраивалась арена для помещения 50.000 военных участников федерации.

На стороне зданий Военной Школы устроена была обширная крытая, украшенная голубою драпировкой с золотом, галерея, в средине которой был особый павильйон для помещения короля. В павильйоне стоял трон и рядом с троном кресло для президента Национального Собрания. Позади трона особая трибуна для королевскаго семейства. По средине цирка возвышался алтарь отечества на эстраде 25 футов вышины, к нему восходили по четырем лестницам оканчившимися каждая платформою. На платформах были поставлены античныя курительницы. Чрез Сену был перекинут барочный мост, который вел к триумфальной арке при входе на Марсово Поле. В арке трое ворот. На фасаде арки и по бокам эстрады где помещался алтарь отечества были многочисленныя надписи в роде: «Только отечество и закон могут вложить в наши руки оружие, умрем для их защиты, будем жить чтоб их любить»; «не будем более страшиться вас, мелкие тираны, угнетавшие нас под разными наименованиями»; «дорожите свободой, вы обладаете ею теперь» и т.д.

Заслуживает внимания надпись на северном фасаде эстрады: «Нация, закон, король. Нация – это вы, закон – опять вы, ваша воля; король – страж закона». Так передана надпись в Монитер; некоторые историки, приводя надписи, выкидывают выражение «опять вы», вероятно для приличия (например Memoires pour server a la vie du general Lafayette, par Regnault-Warin, 1824, стр. 142).

На стороне эстрады обращенной к Сене красовалось изображение Свободы с атрибутами изобилия и земледелия, на противоположной стороне гений парящий в воздухе и надпись «конституция» (…)

Наступил день празднества. В издании Memoires pour server a la vie du general Lafayette в числе pieces justificatives помещено описание этого дня, сделанное очевидцем, членом Национального Собрания, и весьма живо рисующее события праздника, которому сильно мешал проливной дождь. Не будет, думаю, лишним привести это описание вполне. Оно весьма характеристично и по изложению, и по мыслям, и переносит нас в эту странную эпоху сбитых мыслей и раздраженной чувствительности. Описание составлено в форме письма к приятелю (…)

«Около Национального Собрания назначено было собираться его членам, что и было ими исполнено около девяти часов. Полтора часа спустя, главным начальником парижской гвардии г. Де-Лафайетом был дан сигнал к началу шествия. Для этого выбран был тот момент, когда войска, тронувшиеся от городской ратуши, передовыми рядами приближались к площади Лудовика XIV, где должно было к ним присоединиться Национальное Собрание. Г.де-Бонней, по своей редкой способности к председательству столь достойный стоять во главе Национального Собрания в подобный день, вручил нам распределение шествия.

«Выступив из залы наших заседаний, мы направились к самой большой аллее в Тюилери. Мы должны были идти двумя линиями, по двое в каждой, и следовательно всего по четыре в ряд, что очень затруднилось следующим обстоятельством: несколько дней шел дождь; сегодня, в день – столь достойный самой великолепной погоды, дождь лил ливнем. Еще не установившись для шествия, еще не сделав ни шагу, представители нации были все мокрые; одним зонтиком часто прикрывались трое и четверо, - следовательно никто. Мы были буквально в воде, было от чего придти в отчаяние: но мы поступили лучше; когда на душе радостно, все легко обращается в радость: решились смеяться над своим злополучием.

На всем протяжении дороги мы встретили то же настроение в рядах зрителей, стоявших шпалерами с обеих сторон; они насквозь промокли и пели. В Кур-ла-Рен нельзя сказать, где больше было любопытных: под деревьями или на деревьях.

Около моста Pont-Tournant нас приветствовал Лафайет; возле этого генерала, так прекрасно оправдывающего надежды, которыя подавала его первая юность, мы видели целый батальон героев не выше их сабель и их гренадерских шапок; это двенадцати и тринадцатилетние солдаты; их батальон носил название Надежды Отечества. Недалеко от них стоял батальон ветеранов. Таким образом, мы переходили от сладкаго волнения к волнению глубокому, и можно было одним взглядом окинуть конец жизни и ея начало, посвященные отечеству (…)

От конца Кур-ля-Рен до заставы Конферанс на одной стороне, как тебе известно, всюду дома: вообрази, что мы почти ни одного не видали; они все сверху до низу были скрыты под любопытными, которые так-сказать, выпирались из окон. Крыши все были покрыты людьми.

Очень широкий и очень прочный мост был несколько дней установлен на баркасах протии Марсова Поля, - постройка его была совершена так скоро, что казалась волшебством. Переходя через этот мост, мы имели пред глазами триумфальную арку, с тремя большим проходами под ней. Барельефы, надписи этой триумфальной арки, гласили ни о победах и кровавых битвах, но о свободе, о конституции, о правах народа.

Когда мы прошли под этими сводами арки, мы казалось вступили в иной мир, а не на знакомое нам Поле. Вообрази себе огромное пространство. Окруженное земляным возвышением, на котором в тридцать рядов были поставлены скамейки, между ними там и сям оставлены проходы для свободнаго движения и выхода (…)



Когда мы поместились на своих местах, пришлось ждать еще более трех часов прежде нежели все федераты собрались, и прежде нежели были принесены на Марсово Поле все знамена от департаментов.

Дождь был точно в заговоре против праздника, ливень возобновлялся поминутно, словно нарочно, чтоб опечалить всех; но это ему не удавалось: в самый разгар проливнаго дождя некоторые из федератов взялись за руки и начали танцовать образуя круг; они нашли подражателей; круги соединялись, разделялись, их было то больше, то меньше; воздух огласился кликами радости и песнями; видны были только солдаты и гренадеры, бегущие и прыгающие держа друг друга за руку; никогда не было зрелища более приятнаго и в то же время более внушительнаго как вид этой армии, которая за несколько минут до того, как ей предстояло присягнуть, что она, когда понадобится, прольет всю свою кровь до последней капли за свободу, танцовала вокруг алтаря отечества под глазами своих законодателей.

Другое чувство, которое эти солдаты нации проявляли каждую минуту, было нетерпение увидеть короля: было мгновение, когда трон прикрыли, чтоб обезопасить его от дождя. При этом движении, о котором нельзя было судить на далеком разстоянии, тысячи голов огласили воздух кликом: да здравствует король! И тысячи рук и сабель поднялись кверху, влекомые неудержным порывом радости.

Присутствие королевы вызвало те же восторги; и они еще удвоились, когда несколько раз подняв на руках своих юнаго наследника трона, она словно призывала на него любовь и священное чувство нации. В этих неумолкавших кликах, наполнявших все обширное пространство, слышно было волнение, которым переполнены были груди этих представителей защитников нации столь же крепкой, сколь доблестной. В этом случае ты увидал бы, мой друг, то, чему душа твоя должна верить, что величие никогда не может быть более могущественным и особенно более священным, как когда оно озарено нежными чувствами природы.

Когда показался монарх и сел на свой трон, не скрываемый более в глубине дворца, ты увидел бы как со всех концов Марсова Поля сбежались национал-гарды и солдаты, ты увидел бы их теснящимися толпами вокруг ступеней галереи, почти спрятанными друг за другом, из всего тела выказывавшими только лицо, на котором выражалось все их душевное волнение. Где эти низкие рабы, где эти обманщики, которые заставляли королей бояться свободы народа как разрушительницы монархии? Какой король когда воспринял выражения более искренней и нежной любви? Какой трон когда-либо слышал более высокия, более блестящия приветствия? Видел ли когда Лудовик XIV в своих азиятских галереях или в унылых садах Версаля свой трон почтенным таким великолепным зрелищем?

Когда все знамена были собраны, их все обнесли вокруг алтаря для благословения во имя Всевышняго Существа. Да! Нет сомнения, благословение неба должно низойти на знамена народа поистине доблестнаго, и который в своих законах дал обещание никогда не пятнать себя преступною славой завоеваний. После благословения, департаменты пронесли свои знамена мимо его величества, и тогда из этих граждан-воинов образовались два ряда, из которых один с одного конца касался ступеней трона, с другаго ступеней алтаря.

Г.де Лафайет, которому и делегатами Национального Собрания и королем было вверено соблюдение порядка в этот великий день, появился между этих двух рядов и на некотором разстоянии от галереи, сойдя с своего белаго коня, приблизился к трону его величества, чтобы принять его приказания, не знаю, кажется Тацит сказал насчет Агриколы, что ничто не может придать столько блеска трону как вид склоненнаго пред ним чела человека гордаго и благороднаго, который, не старый годами, уже считает в своем прошедшем триумфы. Я не уверен, что это сказал Тацит, но я это почувствовал сегодня.

Любопытное описание! Как характерна эта кадриль целой армии, отплясывающей под проливным дождем. Подобныя явления французской веселости бывали и на провинциальных федерациях. В Туре, передает Тэн (II. 289) основываясь на документах Национальнаго архива, во время празднования федерации под вечер «офицеры, унтер офицеры, солдаты бросились в разсыпную по улицам, одни с саблею в руках, другие устраивая танцы, крича: да здравствует король, да здравствует нация, бросая шляпы вверх, принуждая танцовать всякаго кого встречали на пути. Проходил спокойно кафедральный каноник, на него нахлобучили гренадерскую шапку и увлекли в кадриль; за ним двух монахов. Обнимают, отпускают. Едут кареты мера и маркиза Монтозье: влезают внутрь, садятся на козла, вспрыгивают на запятки, заставляют кучеров таким парадом ехать по главным улицам. Никто, впрочем, не был обижен или оскорблен; хотя почти все были пьяны». Обычны были также упоминаемые в описании батальоны детей и ветеранов. В некоторых местах, особенно на юге, бывали батальоны девиц и молодых женщин, в фантастически военном одеянии с обнаженными шпагами в руках.

Увеселения в Париже продолжались несколько дней. Были публичные балы на Хлебном рынке, на площади Бастилии, где была выставлена надпись «здесь танцуют».

В прочтенном описании нет подробностей о произнесении присяги. Лафайет произнес свою у алтаря отечества, возложив на него конец своей шпаги, при громе пушек и военной музыки. Король присягнул с своего места. В толпе слышались восклицания: «к алтарю». Между освященными знаменами было одно наименованное орифламмою.

После праздника поднялся вопрос о ней в Национальном Собрании. Спрашивалось куда ее поставить. Аббат Мори объяснил историческое значение этого знамени. Это белое священное знамя старых королей, хранившееся в храме. Начиная с Лудовика Толстаго и до Карла VII короли не выступали в поход не подняв орифламму. Знамя которое, под именем орифламмы, освящалось на празднике 14 июля не было это историческое знамя. То было новое знамя, на одной стороне котораго написано было слово конституция, а на другой французская армия. Председатель Собрания и многие члены полагали, что оно должно быть отнесено к королю. Председателю это казалось так естественным, что он сделал было даже соответствующее распоряжение. Собрание, применяясь к желанию Парижскаго муниципалитета, решило что знамя будет повышено под сводами залы Собрания».