1790 год стал годом наибольшего согласия между действующими лицами революции во Франции. Еще не начались дни террора, еще не обострились разногласия между сословиями, а король Людовик XVI в 1790 году принимает присягу и признает конституцию на заседании Н

1790 год стал годом наибольшего согласия между действующими лицами революции во Франции. Еще не начались дни террора, еще не обострились разногласия между сословиями, а король Людовик XVI в 1790 году принимает присягу и признает конституцию на заседании Национального собрания, обратившись затем с речью к депутатам собрания.

«Итак, демократическая партия возникла сначала в среде буржуазии; она была плохо организована, как все тогдашние партии, но отличалась достаточно определнными и даже довольно шумными тенденциями. Вождями этой партии были: в Национальном собрании – Робеспьер, Бюзо, Петион и Грегуар, а вне собрания – неистовый Марат, красноречивый Лусталло и скромный Кондорсе.

Эти демократы не переставали заявлять о своих требованиях в течение всего 1790 года.

Этот знаменитый год пользуется репутацией года национального объединения и братства, репутацией лучшего года революционной эпохи. Без сомнения; но он также был годом захвата буржуазией всей политической жизни в ущерб народу, годом осуществления той не совсем братской идеи, что нация это – только одна буржуазия.

К радостным восклицаниям, приветствовавшим падение старого порядка, старого деспотизма и старой аристократии, примешалось несколько свистков (и их можно расслышать, если прислушаться внимательно) со стороны демократов, относившихся враждебно к системе ценза, к буржуазии.

Так, тот день, 4 февраля 1790 года, когда Людовик XVI явился лично в зал Национального собрания, чтобы признать конституцию и прочесть свою милостивую речь, и когда Собрание, охваченное безумной радостью, установило следующую гражданскую присягу: «Я клянусь быть верным нации, закону и королю и поддерживать всеми моими силами конституцию, декретированную Национальным собранием и признанную королем», - был, без сомнения, прекрасным историческим днем.

В этом акте видели прежде всего признание королем конституции и подчинение короля нации и закону, и нет сомнения, что вся Франция была охвачена тогда радостью.

Но некоторые демократы усматривали здесь только властный акт Национального собрания, имевший в виду навязать народу, без его согласия, конституцию с избирательным цензом и ненавистной маркой серебра. Лусталло желал бы, чтобы учредительные законы утверждались законом, созванным на первичные собрания; он мечтал о демократии со всеобщим избирательным правом и требовал ее; он изложил целую систему «референдума», как сказали бы мы в настоящее время, устанавливающую народную санкцию для законов. Критикуя с горечью Национальное собрание, осмеливавшееся в своих обращениях к народу, принимать тон верховного повелителя, он напоминал ему, что революция совершена «несколькими патриотами, не имевшими чести заседать в Национальном собрании».

Но Лусталло и другие писатели или ораторы демократической партии, этот главный штаб без армии, сознавали тогда. Что их идеи далеко опережали взгляды массы; все их надежды и честолюбивые мечты заключались лишь в том, чтобы заставить пролетариев понять, что из права нарушены и что уже возник новый привилегированный класс.